В Энскую пришли ночью. На пирсе Максимова ждала машина, и дежурный по соединению, который появился, подобно призраку, невесть откуда, проверил документы лейтенанта.
— Эту семью устроить на плавбазе, — распорядился Максимов.
— Товарищ адмирал, у нас гости из Москвы, — смущенно объяснял дежурный. — Все каюты заняты, даже своих офицеров пришлось потеснить. На плавбазе их устроить невозможно.
Максимов посмотрел на молодую семью. Женщина держала на руках уснувшую девочку, а лейтенант поставил чемодан на снег и переминался с ноги на ногу. Максимов велел дежурному позвать их в машину.
Лейтенант заглянул в окошко «волги».
— Спасибо, нам неудобно беспокоить вас, товарищ адмирал.
— Садитесь, — коротко бросил Максимов и, перегнувшись назад, нажал ручку дверцы.
В дороге молчали.
Когда машина остановилась у дома, Максимов сказал:
— Переночуете у меня, а завтра видно будет.
Молодые люди послушно пошли за Максимовым.
Хозяйка дома, в легком халате, в шлепанцах на босу ногу, но тщательно причесанная, открыла дверь и остановилась удивленная, что муж не один.
— Встречай гостей, Анна Дмитриевна. Прибыли со мной. Устраивай.
Анна Дмитриевна засуетилась:
— Проходите, раздевайтесь…
Она взяла спящую девочку из рук матери и, стягивая шубку, загляделась на румяное личико ребенка, вспомнив своего собственного, теперь уже взрослого сына. Она помогла раздеть девочку и уложила ее в столовой на диване. Потом пригласила мужа и гостей на кухню.
За ужином разговорились об училище, хорошо знакомом Максимову по тем сравнительно давним временам, когда он преподавал на кафедре тактики.
— Вам известна судьба аса подводного флота Петра Денисовича Грищенко? Как раз при мне он возглавлял кафедру тактики.
— Уже в отставке. Вы, наверно, читали его мемуары? Здорово же он в Кильской бухте ходил под носом у немецких кораблей и ставил мины, а те подрывались и открытым текстом вопили — спасите, помогите…
Максимов отмалчивался, чувствуя неловкость: о мемуарах Грищенко он много слышал, а вот все недосуг было прочитать…
Радовало, что у молодежи велик интерес к боевому прошлому, жажда познать события Отечественной войны. Вот и здесь, на кораблях, офицеры не пропустят ни одной новой книги…
— Про Гельфонда расскажите. При мне он ведал кафедрой истории военно-морского искусства. Вот это талант, батенька вы мой! Не то что курсанты, даже преподаватели приходили к нему на лекции…
— Недавно докторскую диссертацию защитил. Говорят, в академию переводится.
— А что там с библиографом Сусловой? Она тоже в своем роде профессор?
И когда таким образом перебрали все училище, оказалось, что начальник училища старый знакомый Максимова еще по Испании.
— По Испании? — удивился лейтенант.
— Пришлось и там побывать.
Лейтенант хотел еще о чем-то спросить, но вмешалась Анна Дмитриевна:
— Пора спать. Люди с дороги, устали. Пощади их. Надо отдохнуть.
Вера, жена лейтенанта, растроганно сказала:
— Спасибо вам! Большое спасибо!
— За что? — удивилась Анна Дмитриевна. — Какая тут может быть благодарность? Мы с Мишей тоже молодыми были, и нас так же принимали старшие.
Утром встали рано. Анна Дмитриевна вместе с женой лейтенанта хлопотали на кухне, и запах кофе разносился по всей квартире. Максимов сидел на диване, наблюдая за Таней, скользившей по паркету. Заметив, что лейтенант рассматривает картину на стене, Максимов встал, подошел к нему и стал объяснять:
— Знаменитый бой Магомета Гаджиева. Может, слыхали, он всплыл в надводное положение и в упор расстреливал фашистский транспорт. Необыкновенная дерзость, одна из классических операций, которой всегда будут гордиться северяне.
— Слышал, — загадочно улыбаясь, сказал лейтенант. — Там командовал артиллерией Зармаир Арванов. Со второго или третьего залпа было прямое попадание. Транспорт повернул к берегу, хотел выброситься на мель. Тут-то ему и дали прикурить. Зажгли и отправили на дно, как топор…
— Откуда вы знаете такие подробности? — удивился Максимов.
— В училище, в научном кружке, я доклад о североморских подводниках делал.
— Ах вот что… Историей интересуетесь?
— Еще со школьной скамьи.
Действительно, доклады Геннадия Кормушенко об Отечественной войне 1812 года были не просто изложением общеизвестных фактов, а своего рода маленькими исследованиями. Учителя сулили ему успех на стезе историка. Возможно, так бы оно и случилось, если бы отец не поспешил «определить» Геннадия в военно-морское училище, а слово отца было в семье законом. Вот и зашагал Геннадий по другой дороге. И вовсе не жалеет об этом. Училище привило ему вкус к морю, походам, строгой размеренной жизни, к технике, которой он прежде вроде и вовсе не интересовался, если не считать занятия фотографией.