— Нешю я вам не внушал? — подозрительно поглядел священник на Митрохина. — Сугубо подводников касаемо, военный протопресвитер наш, вот его родитель, — он ткнул прокуренным перстом в Аквилонова, — распорядился считать души подводников утопших, равно как и задохнувшихся, — душами блаженными и потому спасенными.
— Ага. Вот теперича я успокоенный, — издевательски поклонился Митрохин.
Отец Артемий покачал головой и строго погрозил охальнику пальцем.
А сверхсрочники сегодня!., все пять кондукторов нынче были при кортиках: с 18 мая 1909 года им стал полагаться офицерский кортик — как тут не надеть его! Но боже мой, каким нелепым казался изящный вызолоченный морской кортик при хлопчатобумажном кителе! Белкин хлопнул по плечу минного кондуктора Сальникова:
— Ты, старина, хоть когда в гальюн пойдешь, не забудь снять оный.
«Камбала» на электромоторах бесшумно отошла от причала. Несвитаев остался на пирсе. Он никогда не уклонялся от моря, участвовал почти во всех погружениях, хотел и на этот раз идти. Не взяли. Он не виноват, что остался на берегу. А на душе было скверно. Беспокойно и тоскливо.
Шипы и розы
Оставшись один, Алексей вдруг почувствовал себя покинутым и никому не нужным.
Вот уже год почти, как он делит жизнь свою, всего себя поровну между подводными лодками и Липой. Делит поровну. Чесно. И до недавнего времени был уверен, что нужен и Липе и подводникам, что они не могут без него.
Но вот лодка ушла в море без него. И Липа уже который день избегает встреч с ним.
Отношения с ней в последнее время складывались сложные. Месяц назад, гуляя по городу, они зашли в Покровский собор. Шла служба, народу в соборе было много. В воздухе, душном от дыхания сотен людей, плыл запах ладана — тлеющих осенних листьев, запах цветов запоздалых. Закончилась проповедь, и чистые голоса мальчишечьего хора будто дрожали в мерцающем свете виноградного иконостаса, голоса плыли над толпой, поднимались все выше и выше, а где-то под черным зияющим куполом они таяли, пропадали. Алексей с Липой стояли молча, держа в руках по витой золотом свече. Алексей обратил внимание на белокурого бледного юношу, стоящего слева от них: небритое больное лицо — стоит, не крестится, затравленно озирается по сторонам, — но глаза честные, открытые. Вот парень вздрогнул, глядя куда-то вправо. Ага: справа, человек через пять от них, стоит хлюст с усиками, которые носят обычно карточные шулеры и сутенеры; он неотрывно смотрит на парня. Липа тоже обратила внимание на них, переводит взгляд с одного на второго. Вот хлюст поднял руку и легонько поманил к себе пальцем юношу, нехорошо так поманил... В этот миг на клиросе отроческое сладкогласие сменилось натужным ревом крепких мужских глоток, и будто кто-то всемогущий, невидимый прошелся острой косой по ногам прихожан: все враз стали рушиться на колени. Остались стоять трое: Алексей с Липой и бледный юноша. Тот быстро оглянулся по сторонам и рванулся к выходу, меж коленопреклоненными. Тотчас с колен вскочил хлюст и бросился за ним, опрокинув по дороге двух старушек... И так все это странно выглядело на фоне соборного благолепия...
— Кто были эти двое, как ты думаешь? — спросила она Алексея уже на улице.
— А кто их знает? — беспечно ответил тот. — Жулик жулика вылавливал.
Липа пристально и, как показалось Алексею, неприязненно посмотрела на него.
— Жулики!.. А стоящий с нами юноша? Неужели ты не обратил внимание на его глаза? Чистые глаза не могут быть у нечистого... А тот, другой, с мокрой, подленькой улыбкой и такими... гадкими усиками — это же сыщик!.. А ты даже не догадался ему подножку сделать, когда он пробегал мимо тебя. Какой ты все же... толстокожий!
Он проводил Липу до дома. Шли молча, отчужденно. Но, прощаясь, Липа улыбнулась и, как всегда, пожелала голубых снов.
В городе поговаривали, что вечерами стало опасно появляться на темных улицах. Озорничает банда с чудным названием «Свобода внутри нас» под атаманством некого Агафона Мартовского. Грабят, насильничают, помахивают перед сомлевшими обывателями ножичками. Но называют себя революционерами. Однажды поздним вечером на берегу Мартыновой бухты Липа читала Алексею свое: