Неожиданно из темноты надвинулись двое.
— Вали отсюда, поручик! — хрипло выдохнул здоровяк с широким лицом, коротко стриженными волосами.
Он протянул к Липе руку. Алексей выхватил кортик, оттолкнул наглеца.
— Ага-а, — прохрипел тот, — ты, шкура офицерская, первый перышко вынул!
Здоровяк, сопя, полез в карман пиджака. Липа выскользнула из-за спины Алексея, крикнула гневно:
— Убирайтесь отсюда, подонки!
— Пойдем, Агафон, — потянул здоровяка за рукав второй, сзади, — не марай свою революционную совесть об офицерскую сволочь и его б...
Оба растворились в темноте.
— Это и есть рыцари революции? — криво усмехнулся Несвитаев.
— Это... это обыкновенная уголовная шпана! — ответила Липа срывающимся голосом.
Алексей в темноте не заметил, что она плачет. Он многого сейчас не заметил и, обычно такой чуткий, не понял. И потому закусил удила.
— Да нет уж. Теперь я воочию убедился — кто такие революционеры!
— Ты... ты ничего, Алеша, не понимаешь... ты все перестал понимать... Мой отец...
— Твой отец! — перебил Алексей. — Я давно догадывался — кто твой отец! Ре-во-люция! Ре-во-люционеры!.. Но ведь только глупцы забывают историю. Сколько их было, этих самых революций — безумных попыток перескочить одним махом из понедельника прямо в среду! На что уж — Великая французская! А знаешь ли ты, что эта революция казнила Лавуазье? «Революции химики не нужны!» — было хамски заявлено, перед тем как положить его гениальную голову под национальную бритву Франции, гильотину...
— Алеша!!
— А знаешь ли ты, что на развалинах Лиона, восставшего против этой самой революции, якобинцы велели возвести памятник со словами: «Лион боролся против свободы — нет больше Лиона»? Но Лион есть, стоит город. А где тот памятник?! Где, я спрашиваю?! 22 сентября 1792 года конвент объявил первым днем первого месяца первого года новой эры! Где, где эта эра?! Собор Парижской богоматери тот же конвент распорядился переименовать в Храм Разума. Кто об этом помнит? Зато все знают Нотр-Дам де Пари! Мне смешны твои...- Алексей осекся. Липа глядела на него молча, уничтожающе.
— Я не желаю с вами разговаривать! — сказала жестко. — Не хочу вас больше знать! Не провожайте меня!
Но не мог же он отпустить ее одну, когда рядом в темноте отпивается какой-то уголовно-революционный Агафон... И тут только до Алексея дошло, что это и есть тот самый страшный Агафон Мартовский, о котором предупреждал его покойный Перфильев...
До дома оба не проронили ни слова. Алексей долго еще стоял в темноте, видел, как в Липиной спальне вспыхнул и тут же погас свет, потом поручик тупо уставился на двухэтажный дом, в стене которого торчали вмазанные еще во время Крымской войны три чугунных ядра{12}.
А неделю назад посыльный в красной шапке доставил ему на «Днестр» закрытку, в которой было лишь одно слово «придите». В тот вечер он должен был делать в Морском собрании доклад о состоянии подводного аварийно-спасательного дела в России и в других странах. В пять вечера, не дожидаясь ужина, Алексей на извозчике помчался к Липе, захватив с собой рулон чертежей и диаграмм, — от нее прямиком в Морское собрание, мол. Всходя на крыльцо Любецких, лицом к лицу столкнулся с незнакомым студентом, выходившим из дома. Тот, одетый как пехотный офицер — зеленоватый китель и рейтузы, сапоги с лакированными голенищами, только на картузе был голубой студенческий околыш, — обернул к Алексею бледное красивое аристократическое лицо, замер, будто споткнулся.
— Не-на-вижу! — выговорил раздельно, сощурив глаза. И прыгнул в ожидавшую его пролетку.
Липа сидела в кресле возле камина, на любимом материном месте, зябко кутая худенькие плечи в легкий козьего пуха платок. Глаза глубоко запавшие, тоскливые.
— Ты знаешь, — проговорила задумчиво, не поздоровавшись даже и не пригласив сесть, — когда-то давным-давно египетский царь Птолемей повелел лучшему своему архитектору воздвигнуть гигантский маяк при входе в Александрийскую гавань. И на фронтоне высечь мраморную надпись: «Царь Птолемей — богам-спасителям, на благо мореплавателям». Архитектор повеление выполнил: маяк, одно из семи чудес света, вышел высочайшим и прекраснейшим в мире. Только... только надпись архитектор сделал на извести и присыпал ее мраморной пылью. Царь этого не заметил и остался очень доволен. Прошли годы, известь осыпалась, и вместо прежней надписи перед изумленными людьми предстала новая, в глубине ниши высеченная на мраморе гордая надпись: «Состратус из города Книды, сын Дексиплиана — богам-спасителям, на благо мореплавателям»...