— Надеюсь, ты позвала меня не только для того, чтобы поведать эту красивую притчу?.. Кстати, какова же ее мораль?
— Что это у тебя? — вместо ответа тихо спросила Липа, указывая на траурную повязку на левом рукаве его мундира.
— Ты же знаешь, окочурился покровитель флота, великий князь Алексей Александрович. Всем офицерам вменено...
— Ах да... я не люблю черное, траурное... впрочем, на Востоке траурный цвет белый.
— Липа, зачем ты меня позвала?
— Ты спросил про мораль. А мораль легенды в том, что всякая истина глубоко сокрыта, ее нелегко сразу отыскать. А то, что лежит на поверхности... Вот и я ищу, ищу...
— Липа... Липочка...
— Студент, которого ты, кажется, видел... Я ему сегодня отказала. Он дважды делал мне предложение. Познакомились запрошлым летом. Он мне нравился... тогда. Князь Гагарин. Из Одессы.
Несвитаев сидел, уставясь в вощеный пол и не знал, как ему реагировать на сообщение. Радоваться? Нет, скорее он был расстроен: Липа, его фея, оказывается, кроме него, Алексея, знакома еще с князьями.
— Нет, нет, — словно подслушав его мысли, сказала она, — после того, как я встретила тебя, с ним я даже не виделась ни разу. Вчера он неожиданно депешировал о своем приезде. Поэтому я и попросила тебя прийти... И еще: я хотела тебе сказать, что была тогда, в тот вечер, на берегу Мартыновой, не права... мы оба были не правы: ты действительно много в жизни не понимаешь, не по своей вине... а я злючка.
— И я был не прав!
— Но, Алешенька, милый, пойми меня... честное слово, я не знаю, как к тебе отношусь... Лучше уходи сейчас, уходи поскорее, а то я разревусь.
А сама уже ревела.
Как ни странно, доклад в Морском собрании в тот вечер инженер-поручик Несвитаев сделал блестяще. А ночью заспал свои обиды...
Сейчас, стоя на пирсе, он вспомнил все это и горько усмехнулся: «Ну что ж, если я не нужен ни Липе, ни Белкину, у меня остаются еще друзья — книги».
— Алексей Николаевич! Вас дама ожидает, — крикнул сверху, с борта «Днестра», мичман Феншоу.
Алексей поднял глаза. В десяти шагах от него стояла фея.
В тот вечер они поехали на Приморский бульвар. Несмотря на прошедший дождь, Примбуль был полон гуляющей публики. Вечерние платья с тренами соперничали друг с другом в изысканности и дороговизне. А на фее было только-только входившее в моду английское легкое, белое, очень короткое (всего на три четверти ниже колен!) платье. Сегодня Липа обворожительна, как никогда. Дамы с расхожими тренами поглядывали на нее с сатанинской завистью, а суперанты этих дам — те с откровенным восхищением любовались девушкой.
Липа с Алексеем почти не разговаривала, она тесно и мягко прижималась к нему плечом.
В начале двенадцатого ночи они остановились в тени под каменным мостиком с гербом Севастополя. Липа вдруг закинула руки ему на плечи, прильнула близко-близко я зашептала:
— Алешенька, я так рада, счастлива просто, что ты не ушел сегодня на «Камбале», не знаю почему. Но я... я, кажется, так тебя люблю!
Он чуть не задушил ее в объятиях.
Вдали красиво сверкали огни возвращающейся из-под Босфора с учений эскадры. Огни были похожи на упавшее в море созвездие. И где-то там, среди этих огней, была сейчас «Камбала». Должна была быть...
А в воздухе плыл ночной запах любки, этой русской орхидеи. В этот момент западную часть неба зловеще прочертил метеорит, окурок Вселенной. Было 23 часа 29 минут...
— Ой! Мне отчего-то стало так страшно! — прошептала Липа.
Гибель «Камбалы»
Севастопольская бухта провожала «Камбалу» резкими криками прожорливых чаек, волнующим запахом отцветающих акаций и унылым, размеренным буханьем барабана из крепости: то новый севастопольский комендант, полковник Скрябин, обращал посредством барабана блудные души флотских штрафников в лоно устава и присяги — флотские называли это «музыкой Скрябина».
Сегодня на рейде военных судов почти не было, все находились на учениях под Босфором, лишь на выходе из бухты, ближе к Константиновскому бастиону, сиротливо стоял линкор «Св. Пантелеймон» — таким смиренным именем теперь наречен был некогда грозный бунтарь, броненосец «Князь Потемкин-Таврический». Стоял изгой хмурый, насупленный, заклейменный проклятьем властей, преданный анафеме церковью, — его, будто в насмешку переведенного из класса броненосцев в класс линейных кораблей, вот уже четвертый год не брали на флотские учения: видно, красный флаг, взметнутый его экипажем во время июньских учений 1905 года, до сих пор врывался красным кошмаром в чьи-то сны.
— Эва, какой таперича тихоня стоит, — фыркнул в его сторону стоящий на руле боцман Грошев, — а уж как в пятом выкобенивался, скаженный.