— Данилов, шило есть?
— Дык как сказать, — явно заскучал прижимистый хранитель лодочного спирта, почесывая ухо о басон погона.
— После всплытия — ко мне. С ендовой!
— Урь-ря-а! — натужно рявкнули восемнадцать крепких глоток.
Матросы шалели от избытка чувств к своему любимцу, Белкину.
После погружения, оставив Аквилонова у перископа, Белкин вызвал в малюсенькую, единственную на лодке командирскую каюту электрика Митрохина. Усадил с собой рядом на диванчик, долго молча рассматривал, наконец спросил:
— Отчего ты веселый всегда, Митрохин?
— А у нас на Ярославщине говорят: веселый, значит, честный, — с ходу озадачил матрос кавторанга и улыбнулся.
— Но... я ведь тоже веселый, — чуть ли не растерянно пробормотал Завотрядом.
— Так вы честный тоже — все матросы об этом знают.
— Ага, — оживился Белкин, — выходит, мы оба с тобой честные, так? Но ведь звание «честный» обязывает человека, я так полагаю, поступать всегда в жизни по-справедливости, да? Ну, по велению совести, что ли, так ведь?
Митрохин перестал улыбаться, молчал, соображая, куда клонит начальник.
— Значит, честный человек всегда по закону должен жить, — напирал Белкин, — что же ты молчишь? Отвечай!
— Не знаю, — Митрохин отвернулся.
— Нет, брат, знаешь. Только отвечать честно боишься. Вот тебе и вся твоя честность.
Митрохин продолжал угрюмо молчать, поскребывая ногтем квартирмейстерские кондрики на холщовом своем погоне.
— Слушай, Митрохин, ты меня знаешь. Своих матросов, когда они со мной откровенны, я в обиду никогда не давал. Отвечай напрямик, согласен со мной, нет?
— Так ведь смотря по какому закону честность вымерять...
Митрохин поднял глаза, глаза были холодные и решительные.
— Когда матрос-вестовой в кают-компании, чтобы доставить удовольствие господам офицерам, лбом орехи колет, а те смеются — это по закону?.. А разве не по закону работяга на Морзаводе вкалывает одиннадцать часов в сутки за один рубль с гривенником? — напирал теперь уже Митрохин.
— Тэ-кс, — недобро протянул Белкин, — выходит, законы Российской империи тебя э-э... не совсем устраивают?
— Совсем даже не устраивают! — отчаянно рубанул матрос, принимая явно неравный вызов.
— Понятно-с.
Белкин молча барабанил пальцами по столешнице, отчего ветка сирени, поставленная заботливым вестовым в фарфоровую вазочку, дрожала мелкими своими пахучими лепесточками. Под хмурым взглядом Завотрядом матрос поежился, но глаза не опустил, не отвел. Конечно, с другими офицерами он, может быть, и не отважился быть таким откровенным — так ведь это Белкин.
— Завтра чтобы духу твоего в подплаве не было! Вышвырну во флотский экипаж, познаешь, что такое офицеры-мордошлепы... и вспомнишь еще нас, подводников.
— Воля ваша, — вздохнул матрос, — сами велели — напрямик.
— Вон отсюда!
Через минуту Белкин медведем выбрался из узкой щели каюты, оттер плечом от перископа Аквилонова, приник глазом к окуляру, а вторым озирался: не слышали ли матросы диалог с Митрохиным. По лицам понял, слышали. Сам виноват: нашел место — в фанерном ящике серьезные разговоры вести. А где еще ему, вечно занятому, время найти на душеспасительные беседы? А-а, черт с ними!
Зрачок перископа являл темноту. Глянул на глубиномер: две сажени, норма. Но начало покачивать. Без хода на перископе не удержаться у поверхности.
— Самый малый вперед!
Запела, заныла динамо-машина, дифферент пошел на нос, и лодка, оторвавшись от поверхности моря, стала резко погружаться. Боцман Грошев прянул головой, как лошадь (задремал ведь, аспид!), быстро завращал штурвалами горизонтальных рулей, пытаясь удержать субмарину.
— Боцман, авосьмастер чертов, утопишь нас — 28 саженей под килем, — заругался Белкин вяло, без подъема, видя, что лодка уже всплывает, — это ж тебе не русский «Окунь», на котором мы с тобой, чухраем окаянным, многажды на двойную глубину проваливались. Та, русская, все выдержит, а эту посудину германец кроил — чай, никакого запаса прочности шваб-скупердяй не заложил... Так держать глубину! Две сажени — и ни на вершок!
Но в глазке перископа — опять темнота.
— Надо всплывать, Николай Михайлович, — сказал Аквилонов, — неожиданно так горизонт вдруг затянуло, а может быть, оптика затекла.