Я подскочил. Как молнией в темечко ударило. Разве что зимой не бывает молний. Ну, тогда можно сказать, что меня просто ударило парой-тройкой тысяч вольт.
- У меня тарелка в лесу!
- Какая тарелка?! Забудь про неё, потом заберёшь! – Рявкнул Рысь, намекая, что это последнее, о чём я сейчас должен думать. – Прыгаем!
Отшельник взял за руку.
Лера посмотрела такими глазами, что я должен был умереть на месте, если позволю себе её ещё раз оставить.
- Только с ней! – Добавил я, хватая за руку и её.
И Рысь не стал спорить. Видимо действительно устал и путь ещё и до посёлка Эдема осилить не мог.
Крыльцо дома в тайге пришло на смену покосившемуся забору дома в деревне. Мы все втроём влетели в тёплый дом, взглядом цепляясь за лежащих на одной большой кровати рожениц. Воды обеих отошли и начались схватки.
Зрачки Маши расширились, когда рядом со мной увидела ту, которую меньше всего ожидала увидеть в ТАКОЙ ДЕНЬ.
- Чего встал? – Прилетела затрещина от Леры сзади. – Дуй за горячей водой и полотенцами! И одеяла не забудь! – и чуть тише добавила, перехватив взгляд Марьяши. – Я помогу… Потом поговорим.
- Поговори-и-и-м! – Пообещала бледная Маша, сорвавшись на крик. Следом закричала лежащая рядом Наталья.
Мыслительный процесс от затрещины вернулся, и я засуетился, припоминая, где что искать. Вода должна была быть на печке в соседнем доме, полотенца и одеяла где-то тут…
- Я за водой, ты достань полотенца со шкафа в соседней комнате, - разделил труд поисковика Рысь. В коридоре он впопыхах наткнулся на Ёруша, который не понимал, почему кричит мама, и не желал сидеть в другом доме один. Отшельнику впервые пришлось приказать ребёнку, за что тот, не привыкнув к резким словам от отца, побежал по улице с диким рёвом. Разворачивалась драма.
Разгрузив все найденные полотенца и одеяла на кровать, я склонился над Машей. Та схватила за руку и сжала пальцы с такой силой, что показалось – мстит за Леру.
- Не бойся, солнце, я рядом, - пробормотал я, сам боясь больше, чем все они вместе взятые.
- Радует! – Крикнула Маша и мне показалась, что в слове этом мелькнул оттенок сарказма.
Лера, вымыв руки с мылом в принесённой в вёдрах горячей воде, решила, что родит Маша все же первой, и склонилась у её ног.
Маша притянула руку к лицу, я приблизился, и она прошептала только для меня:
- Она тоже беременна?
- Да.
- От кого?
Я невольно сглотнул.
- Маша, лучше рожай.
- ОТ КОГО?
Так как мы с ней были связаны узами витязи и берегини, она решила мне об этом напомнить, влияя на меня на всю катушку.
- От меня. – Не стал я скрывать. – Но это не совсем моя вина, - тут же добавил я.
- Ч-Е-Г-О?!
- Я не успел тебе сказать. Новый год, мандарины…
- А НУ ПОВТОРИ-И-И!!!
- Тужься, Машка, тужься! Головка показалась. – Подбодрила Лерка.
- А-А-А!!! – Оглушила меня берегиня то ли праведным гневом, то ли криком боли.
В ушах зафонило. Я не сразу сообразил, что за новый крик в комнате. Повернувшись, заметил нехитрые манипуляции Леры. Она осторожно обмывала ребёнка, избавляя его от плаценты, и неторопливо вытирала Любляну полотенцем. Моя дочь в её руках словно решила продолжить крик матери и стала звонко возмущаться.
- Рысь, где ножницы, нож? Нитки? – Обронила Лера.
- Подожди, найду. Ты не торопись пока, кровь из плаценты в ребёнка перетечёт. Успеешь перерезать.
- Сёма, - Обратилась ко мне рыжая акушерка по неволе. – Раздевайся и держи дочь. Мне надо помочь Наталье.
- Зачем раздеваться?
- Маше надо отдохнуть, а ты, балбес, согрей своим телом ребёнка. Контакт кожи к коже. Не знаешь что ли? Эх ты, папашка.
Дрожащими руками я стянул с себя толстовку, майку, наскоро отёр тело мокрым тёплым полотенцем и, дожидаясь, пока Рысь разрешит Лере перерезать пуповину и обмотать нитками, с величайшей благодарностью поцеловал берегиню.
Затем, как самое величайшее сокровище, как сама осторожность, принял дочь на руки и аккуратно прилёг рядом с Машей, благославляя Рыся за то, что тот соорудил большие, широкие кровати, где могло лежать хоть семеро.
- Любляна, - обронили губы, и я ощутил дочь грудью.
Она прижалась всем маленьким тельцем, притихнув и прислушиваясь к новым ощущениям. Показалось, что нас, укрытых спешно Лерой одеялом, перестал интересовать весь прочий мир. Только я, дочь и обессиленная Маша с потрескавшимися губами.
Этот миг показался таким особенным, что на глаза навернулись слёзы, время застыло. Я ощущал прижавшуюся к телу дочь, придерживал её рукой, целовал в лоб и темечко, смотрел в голубые, как само летнее небо, глаза без дна и тонул в них, тонул.