Мама говорила и говорила. Вместо того, чтобы слушать это, я заглянула в свою старую комнату. Вот уж где в самом деле что-то поменялось, так это здесь: в углу свалены чужие вещи, от который тянуло тяжёлым потом, сигаретами и какой-то дрянью. С виду сложно понять, женские они или мужские, но, думаю, принадлежат подростку. Видимо, у нового Риккардо есть взрослый ребёнок. Сомневаюсь, что он постоянно живёт с отцом, но на какое-то время переселяется к нему, это факт.
Угол в изножье кровати засыпан перьями и птичьим помётом, вся постель перевёрнута, из-под кровати торчит рваная обувная коробка и оторванная от неё крышка. Полки, где раньше стояла моя маленькая коллекция игрушечных динозавров, сейчас пылятся и заставлены пустыми банками из-под газировки, птичьего корма и грязных лотков от полуфабрикатов. Рабочий стол заляпан невесть чем, даже знать не хочу, что это. Нетронутым оказался один только шкаф, как ни странно. Видимо, новый житель этой комнаты в самом деле понятия не имеет, как им пользоваться.
На перекладине сдвинуты в угол пара моих спортивных кофт. Выглядят они ужасно, их уже не наденешь, но выкинуть рука не поднималась – уж слишком я их любила, но надеялась, что с ними попрощается мама вместо меня. Она тоже этого не сделала. Всё остальное место занимает верхняя одежда. Здесь и куртки, и пальто с жуткими личинками моли на плечах, и шарфы кое-как намотаные на вешалку. Верхняя полка заставлена пачками бумаги, а где-то за ними моя коробка с дневниками. Я полезла за ними, молясь, чтобы на меня оттуда не вывалилась какая-нибудь ползучая гадина. Содержимое коробки я проверила мельком и поспешила покинуть комнату вместе с коробкой, оставив её в прихожей, чтобы не таскать с собой.
– Где ты там? – звала мама. – Идёшь?
– Да, руки мыла.
Кухня несильно отличается от моей бывшей комнаты: стол заставлен разными растительными маслами, баночками со специями и следами застывшего жира на крышечках, полотенце вместе с тряпкой для стола лежит на раковине, а у двери полное мусорное ведро. Солнечные лучи не пропускают жуткие жалюзи, закрывающие всю верхнюю часть окна. Лампочка в люстре светит ярким белым светом, от которого хочется непременно закрыться. Я села на ближайший ко мне стул. В нос сразу же удар запах сигарет и пепла – пепельница, полная окурков стояла прямо передо мной, но почему-то накрыта бумажной салфеткой.
– Чего ты как неродная? – мама рывком, полным скрытой обиды, отодвинула пепельницу на другой край стола от меня. – Или, что, брезгуешь теперь, да?
– Просто отвыкла от запаха, – ответила я, сглотнув подступивший к горлу ком. – Сейчас больше электронки или вэйпы курят. У них другой дым, но мне всё равно не нравится.
– А раньше, ты помнишь, – с непривычной теплотой вспоминала мама, – когда у меня было воспаление лёгких, ты сама откуда-то достала и принесла мне сигареты, чтобы легче откашливаться. Помнишь? Бабушка ещё как на тебя кричала, даже обиделась. А я смеялась. Как могла, но смеялась.
– Помню.
Я с грустью улыбалась, но вовсе не из-за того случая, а потому что мне нравилось говорить с мамой, когда ей от меня ничего не требовалось. Когда она просто была моей мамой.
– У тебя-то что? – спрашивала она, внимательно меня рассматривая. – Как дела? Как работа?
– Нормально, – отмахнулась я и рассмеялась: – Всё хорошо, ещё не уволили.
– Молчаливая такая, – мама улыбалась, подпирая подбородок рукой. – Встречаешься, что ли, с кем? Надеюсь, он из хорошей семьи и богат?
– Не знаю, насколько мы встречаемся, но часто гуляем вместе, – я чувствовала, как краснею, вспоминая Терренса и тот факт, что изначально, когда выходила из дома полчаса назад, собиралась идти в библиотеку и попасть в перерыв между лекциями. – Мы друзья. Я пока не хочу ни с кем встречаться.
– Не хочет она, – разочарованно и устало прокомментировала мама, – сколько тебе лет-то? Взрослая уже, должна бы понимать, что мужчины не дружить хотят, а…