– Ладно, – наконец понял он, звучно сглотнув. – Буду ждать.
В динамике звенела тишина. Меня до боли грызли обида, злость на саму себя и чёртово чувство вины – Терренс позвонил, как делал это обычно, и забеспокоился лишь потому, что услышал мой неестественный голос. Мы договаривались видеться в перерывах между лекциями, если у меня выходной, так что даже здесь всё очевидно и правильно. А я… От злости я готова была сорваться на том, кто очевидно даже защищаться от меня не станет, потому что только тогда я стану таким же «победителем» как мама со мной.
Мама с победной, довольной и в то же время, как мне показалось, завистливой улыбочкой смотрела на меня. Что-то внутри её гложет.
– Вот так он тебя и кинет, Дезире, – она указала на меня длинным тонким пальцем. – Сама будешь в этом виновата. С мужчинами надо ласково, они же как дети!
Я чувствовала себя щенком, который до ужаса надоел, и его выкинули за шкирку за дверь. Внутри в очередной раз всё рухнуло. Ботинки размеренно отсчитывали ступени, машинально пытались разгладить скомканный коврик у входа, а затем ненадолго остановились погреться на солнце. Меня там не было. Моя одежда, коробка с дневниками, ботинки, телефон, пара купюр в правом кармане и горсть монет в левом, но меня там не было.
Надо перезвонить Терренсу, надо извиниться, надо разобраться с дневниками, надо… Надо сделать хоть что-то, хоть чем-то занять голову и руки, чтобы снова не опуститься на дно. С трудом заставив себя оторвать ногу от асфальта, я уходила всё дальше от дома мамы. Шла и шла. В какой-то момент поняла, что машинально направляюсь в библиотеку, и по телу пробежали мурашки: там мне обязательно встретится Терренс. Смогу ли я сказать ему что-то или просто расплачусь, как ребёнок? Станет ли он вообще меня слушать? Грудь сдавливало болью, затылок отчего-то холодел. Остановившись на входе, я мельком взглянула на часы, чтобы убедиться, что Терренс уже вернулся к лекции и благодарным слушателям.
Сегодня лестница – моё излюбленное место, чтобы реветь здесь – слишком людная. Сесть негде, толпа едва помещается на ступеньках. И откуда их столько? Зато в кафе дальний столик, закрытый раскидистыми листьями пальм в катках, свободен. Туда я и забралась. Взяла кофе, чтобы бариста меня не выгнала с коробкой, и пыталась отвлечься, листая свои детские каракули. Чёрт знает, сколько времени я убила только на половину дневников, но я ужасно устала даже от этого, встала за ещё одной чашкой кофе, как увидела прямо перед собой Терренса. Он ошарашено глядел на меня, невольно разведя руки в стороны. Самое ужасное в его взгляде было полное и абсолютное отсутствие злости. Это значило только одно – из нас двоих больше всех себя ненавидела только я.
Разговоры по душам
– Ты всё записывала? – Терренс с любопытством заглядывал в коробку с дневниками, но, как я и просила, не трогал их. – Вообще всё?
– Тебе никогда не хотелось обсудить день? – ответила я, склонившись над очередной записью в попытках разобрать свой собственный почерк. – Как на тебя посмотрели одноклассники, когда твой желудок заурчал посреди урока, например? И как они потом ржали над тобой целый день.
– А что-нибудь хорошее там есть? – с интересом, сквозь который слышалась жалость, спросил он. – Не все же дни такие.
– Какие? – я подняла голову на него. – Какие, скажи?
Терренс неловко поджал губы, сглотнул, а его глаза бегали из стороны в сторону, хотя при этом он всё-таки старался смотреть на меня. Получалось не очень хорошо. Терренс, казалось бы, загнан в угол, однако нашёл, как из него выбраться:
– О твоей первой любви там тоже где-то есть?
– Нет, – на секунду задумавшись, я помотала головой. – Тот я сожгла.
– Почему?
– Он был придурком, – коротко ответила я и пожала плечами. – Кто-то ему сказал о моих чувствах, и он обзывался целый месяц. В школе и так было несладко, а то время хотелось насовсем вычеркнуть из памяти, – я снова подняла глаза на Терренса, добавив: – Понимаешь?
– Меня обзывали только из-за прыщей, – смущенно признался Терренс, – и из-за веса одно время, – добавил он и рассмеялся: – Я весил около сотни.
– А потом?
Впервые за несколько часов я отложила дневники и хотела всецело слушать только Терренса. Он сидел на диване, вытянув ноги на мягкий пуф, а я устроилась на диванной подушке на полу, обложившись своими мемуарами. Терренс наклонился ко мне, смешно завалившись на вторую подушку от спинки дивана, я также подалась к нему, облокотившись на локти и подперев голову руками. Терренс краснел, всё чаще задерживая взгляд на моих губах.