Не знаю, сколько я так просидела, но всё время перед глазами появлялся только штат Оклахома. Оклахома и всё тут! Даже где-то в его предполагаемых границах на воображаемой карте сияла крошечная красная точка. Глаза я открыла, а местоположение всё равно чётко видела. К счастью, Терренс взял из машины не только сумку, но и карту, по которой ехал, тоже сунул в её боковой карман. Никаких отметок, прочерченного пути или чего Терренс не делал, однако и это не сбило меня – точка с воображаемой несуразной карты с лёгкостью переместилась на вполне реальную карту штата Оклахома. Загадочное место без подписей, а масштаб у дорожной карты такой, что кажется, будто в этом месте вообще ничего, кроме пустоши и кусочка редкого леса, не может быть.
К тому времени Терренс вышел из душа, высушивая волосы полотенцем. От него пахло хозяйственным мылом и какой-то странной водой.
– Оклахома? – с надеждой я посмотрела на Терренса. – Мы туда едем?
Он внимательно посмотрел на меня, замерев на месте так, будто его сию минуту страх сковал.
– Ты что-то вспомнила?
– Нет, – я помотала головой, вернувшись к карте. – Просто пришло в голову. Хотела проверить.
Говорить только правду
На рассвете мы снова двинулись в путь. К девяти часам утра, преодолев целую кучу пустынных дорог, неотмеченных на карте, на горизонте замаячили постройки, похожие на дома. Среди них, в конце чуть ли не единственной улицы возвышалась старенькая покосившаяся церковь. По её внешнему виду я пыталась угадать, какую Библию в ней читают по воскресеньям – католическую, протестантскую или мормонскую? В мыслях маячила и православная, но вряд ли она бы нашла последователей в этом пыльном городишке.
Дом, о котором Терренс не особо распространялся, находился почти около самой церкви, чуть позади неё. Будь я тут впервые, то решила бы, что в нём живёт пастор со своей семьёй. Терренс на пастора ни под каким углом не похож. Если ему так нравится это лицо, то сомневаюсь, что в его биографии найдётся место жизни священником.
На звук автомобильного двигателя из домов высыпали люди. Старые, молодые, среднего возраста и совсем дети. Кого-то наш приезд оторвал от работы, поэтому они вышли с вилами и другим инвентарём, у одного из мужчин я заметила ружьё. Женщины стояли с кухонной утварью или полотенцами в руках, лишь некоторые держали на руках младенцев и маленьких детей. Они смотрели на нас так, будто к ним спустилось НЛО и непонятно, чего ждать от пришельцев. Мурашки пробежали по коже. Всё это веяло чем-то нехорошим. Мне было не по себе и хотелось немедленно убраться отсюда. Я с жалостью смотрела на Терренса, но он лишь успокаивал, сжимая мою ладонь. Нет, кто-кто, а он мне не поможет отсюда убраться куда подальше.
Чёрт подери…
– Зачем мы здесь? – я начинала паниковать, ёрзать на месте и оглядываться, будто действительно смогу убежать, как только откроется дверь. – Зачем?
– Переждать, – ровным тоном ответил Терренс. – Я уже говорил. И ты вспомнила это место, значит, знаешь, зачем мы здесь.
– Я не знаю! Не знаю! – кричала я. – Отпусти меня!
– Ты дома, – уверял Терренс. – Дейзи, всё в порядке, ты дома.
Его голос хоть и был спокойным, но я не находила себе места. Неужели я настолько ненавидела это место в прошлой жизни, если даже в этой, вернувшись всего на пару минут, хочу скорее сбежать? Что здесь произошло? Может, из-за этого того, что здесь когда-то случилось, Терренс – или правильнее называть его Чарли Прескотт? – живёт так долго? Он искал Карен, потому что… Чёрт, надо же было быть такой дурой! Терренс искал Карен, потому что сам её и убил! Чёрт, чёрт, чёрт! Вот откуда у него и брелок и… Конечно же, он всё обо мне знал ещё до той проклятой встречи в библиотеке. Ему оставалось только ждать, когда я клюну.
Внутри меня что-то сломалось. Я практически слышала этот хруст и режущую боль в сердце. Снова ломило затылок. По щекам катились слёзы, но в этот раз не от боли, а от жутких ощущений, разливающихся по телу – я переживала свою смерть заново. Конечности стремительно теряли чувствительность и тепло, пальцы не гнулись, их сводило холодом, пробирающим до костей, рассудок затуманивался, перед глазами всё плыло и превращалось в серые пятна, отовсюду слышался звон. Во рту появлялся стойкий привкус крови и какой-то горечи, горло сдавливал спазм, а лёгкие больше не втягивали воздух. Мир в одно мгновение остановился и показался таким чужим, так враждебным. Он будто мечтал избавиться от меня, словно от воспалённой опухоли, и вырывал из своего тела со всем отвращением, на которое способен.