Торт так и стоял запакованным, а половина кружки Марка уже была пуста, поэтому я встала сделать нам обоим по новому кофе. Да, у меня потом будет болеть сердце, но впереди бессонная ночь над конспектами, и я просто не могу дать себе уснуть. Марк нахмурился, когда я взяла в руку свой стакан, от которого источал аромат явно не чая.
— Тебе же нельзя кофе.
— Сегодня можно, — пожала плечами я и сделала маленький глоток.
— С какой стати?
— Мне всю ночь надо будет учить билеты.
— Ты хоть отдыхаешь? — взгляд его становится все более суровым и настороженным.
— Открой, пожалуйста, торт, — пытаюсь улизнуть от ответа, спрятаться от этих глаз, смотря на сладкий десерт.
— Я так и знал, — хмыкает Марк недовольно и встает изо стола.
Он забирает мою кружку, игнорируя все вопросы и восклицания, и безжалостно выливает в раковину. Режет торт, пока я сижу за его спиной в роли черной тучи, пускающей в широкие плечи молнии. Мой кофе вылили в раковину! Что это за черта характера такая: делать всё по-своему, даже когда это напрямую касается другого человека?! Да еще и какой особый вид заботы, если данное действие можно так называть. Приятно конечно...где-то глубоко-глубоко внутри, за стенкой обиды за кофе.
Пока я кипятилась на стуле, в дверь раздался стук. Наконец-то, пришла моя пицца!
Когда я возвращалась к столу, в моей кружке уже был черный чай, а на тарелке лежал шоколадный кусок торта. Прям как у себя дома расхозяйничался!
— Так вот почему ты меня с деньгами встретила на пороге, — со смешком заметил Марк.
— А ты как всегда очень наблюдателен.
— А ты как всегда капризничаешь.
— Я то! — с тортом во рту возникаю я.
— Ты то! — передразнил он. — Сегодня ты отдыхаешь.
— Я и так сегодня весь день ничего не делала. Отдохнула и хватит, экзамен не за горами, — пытаюсь переубедить Марка, но даже его молчание кричит о непреклонности.
— Отдых — это не безделье, Мелори. Отдых — это смена деятельности. То, что ты ничего не делала, лишь увеличило твою усталость. Ты просто оставила себя на растерзание собственным тревожным мыслям, выделила им целый день на размножение. Это ты называешь "отдохнула"? — усмехается он. Я отчаянно повесила голову, потупила взгляд в тарелку и окончательно запуталась.
— Как тогда отдыхать, если мне больше ничего не хочется, кроме как лежать пластом? — ковыряясь вилкой в десерте, мне становилось всё тоскливее.
— Ох, как все запущенно, — вздыхает Марк, лакомясь тортом. — Необходимо сходить прогуляться, хоть одной, хоть с кем-то, посетить кинотеатр, музей, парк аттракционов — всё, что сможет отвлечь тебя и принести удовольствие. Иначе совсем работоспособность потеряешь и точно всё завалишь...Мелори?..
Он замечает за выбившейся из пучка челкой две пробежавшие почти незаметно слезы. Я всячески пыталась скрыть это, опустив голову, но что можно утаить от этих сканеров? Еще и смотрит на меня безотрывно, не передохнуть. А внутри как-то все сжалось от того, как он произнес моё имя. Это было так нежно, успокаивающе. С его уст моё имя срывается, как прекрасная музыка, так ласкает слух, как не ласкает самый лестный комплимент.
— Я просто очень устала, Марк, извини...
— Посмотри на меня, — сказал Марк, но я не тронулась, тогда он встал и пододвинул свой стул ко мне. Его пальцы аккуратно обхватили мой подбородок и повернули голову в сторону. Я смотрела на него, но образ плыл из-за накопившихся слёз, ресницы смахивали их на щеки, а Марк, обхватив моё лицо ладонями, осторожно вытирал их большими пальцами. — Ты умница. Я горжусь тобой. Но ты и так сделала уже очень много, пора немного передохнуть. Я помогу тебе отвлечься. Всё хорошо.
Каждое его слово — пластырь для моей души. Я металась между этими зелеными зеркалами души, в них виднелся мне непроглядный хвойный лес, густой и темный, с множеством тайн и секретов, но с такой спокойной и мирной атмосферой. Пусть голос его оказывал лекарственное действие, я заплакала еще сильнее, но теперь уже по другой причине. Я растрогалась, разволновалась. Два года без поддержки, похвалы и теплых слов стерли во мне воспоминания о том, что это вообще такое. Везде сама. Всё сама. И всегда одна. Несмотря на друзей в университете и на работе. Они были исключительно в стенах того здания, в котором и появились в моей жизни, за их пределами мы были как бы чужими, за их пределами никто друг другу больше десяти слов за все время и не говорил. Да и мне этого, казалось, вполне хватало.