Свет ночного города проскальзывал через окна и ровно лился на пол серыми прямоугольниками, когда Марк медленно вёл меня за руку в свою спальню, а от однотонных холодных стен отталкивались шлепающие звуки босых ног. На прикроватной тумбочке приветливо горела лампа, излучающая тепло среди пугающей темноты этой комнаты.
В тишине я отчетливо слышала своё стыдливо колотившееся сердце. Марк не выглядел смущенным, когда ложился в кровать и с ожиданием смотрел на замеревшую меня. А тяжелую голову внезапно окружила мысль, что я буду спать в одной постели с мужчиной...с мужчиной, в которого влюблена. Двойное беспокойство застало меня врасплох.
— Я слишком давлю на тебя? — в полголоса произносит Марк и поднимается с места.
— Нет-нет, — лепечу я, быстренько подходя к своей стороне кровати и сдерживая дрожь в теле. — Просто я...мне неловко, — опустившись на холодную простынь, меня пробрало до мозга костей. Повернуть к нему голову было не в моих силах, и я лежала, как оголенный провод, даже не знала, куда деть руки.
Бегаю расфокусированным взглядом по потолку в попытках расслабиться, а мне прямо на грудь опускается щека Марка. Копна блондинистых волос чуть ли не лезет мне в рот, но от нее исходит такой приятный аромат кокоса, что я не прочь зарыться в ней лицом полностью. Локоны разбросались по футболке, кажется, я совсем перестала дышать, ощущая, как его длинные пальцы невесомо касались моих рёбер.
— Можешь трогать мои волосы, тебя же это успокаивает, — прошептал Марк невозмутимо. Сделаем вид, что мы поверили, что он сделал это только ради моего спокойствия.
Я запустила руку в мягкие пряди, второй нежно поглаживала спину. Постепенно смятение начало уходить на задний план. Я привыкла к этой близости, как глаза привыкают к темноте. Одинокий светильник было принято решение выключить. Мрак комнаты не казался враждебным, как несколько минут назад из-за случившегося в ней. Он, наоборот, создавал атмосферу комфорта, чуть интимную, но уже не столь смущающую.
— Я любил лежать так на матери, — тихо произносит вдруг Марк. — Она тоже гладила меня, выслушивая очередные жалобы на школу и прочие смехотворные детские трудности, — вырвавшийся смешок был пропитан давно забытой тоской. — Мне приснилась сегодня прошлая жизнь, моя жизнь "до". — я затаила дыхание, боялась произнести хоть звук и случайно захлопнуть дверь, которая вот-вот начала открываться. — Это было похоже на сонный паралич, только я попал не в ад ко всяким черным сущностям, которых обычно описывают, а окунулся прямиком в омут боли тех ужасных роковых дней. Предпочту их никогда больше не вспоминать, но иногда они своевольно заявляются ко мне ночью, как незваные гости. И сегодня я, скованный всем телом, был принужден снова проживать то, что хотелось бы навсегда стереть из памяти.
Больше он ничего не сказал, да и мне не хотелось раскрывать чьи-то старые раны ради любопытства, похоже, ему действительно лучше об этом забыть. Хотелось о чем-то хорошем побеседовать, но не находилось слов, и ночная тишина оставалась ненарушенной около пяти минут. Из приоткрытого окна пробирался в комнату прохладный ветерок, доносил до нас запах осени. Моё молчание было принято положительно: здесь нечего ответить, но и нечего держать в себе.
Стоило Марку повернуть голову ко мне, кровь неожиданно прилила к щекам и почувствовалось в ладонях покалывающее волнение. Трудно описать причину такой реакции, возможно, он нравится мне куда сильнее, чем я себе представляю. Мы смотрели на нечеткие черты друг друга, пока ухмылка не появилась на его лице.
— У тебя так сердце быстро забилось, — низко прошептал он, а я была готова отдать душу Господу, насколько тяжело было не запищать на всю спальню от этого голоса. А еще меня поставили в положение застигнутого за кражей вора. Только украсть я пытаюсь то, что и так принадлежит мне...Марк, верни моё сердце!
— Подслушивать некрасиво! — с возмущением выразилась я, несильно нарушая витающую вокруг приятную тишину.
— Ты так реагируешь на меня, — с хищным взглядом Марк приподнялся, упираясь на руки по обе стороны от моей груди, буквально нырнул своими змеиными глазищами в душу и навис надо мной, как над жертвой.
— Замолчи!..— прошипела в ответ, задыхаясь от близости снова. Это как внезапная вспышка света, которая тебя ослепляет и приходится привыкать ко тьме по новой.
— Помнишь, я говорил как-то про карие глаза? Ты еще тогда ляпнула глупость, что они неинтересные, — проговорил Марк передразнивающим тоном, я только вопросительно кивнула в ожидании продолжения. — Люди часто так говорят: мол обычные, — ладонь любовно убирала мои волосы за ухо. — Но есть поговорка: "Глаза — зеркало души". И тогда как карие называют самыми непроницаемыми, я убежден в обратном. В голубых и зеленых ты ничего не увидишь, они словно более скрытые, в то время, как темные способны отражать своё отношение к человеку.