Этого уже немало для неверия. Но я почувствовала скромное прикосновение к левой ладони и не смогла сглотнуть. Подобное выходило за рамки нашего с мамой общения. Она сама их установила, однажды меня лишившись. Наверное, я попала в ад. Меня так пытают.
Темп сердца ускорился. Запульсировало в висках.
— Ты жива, — не веря, повторила мама.
Я жива, что бы это ни значило. Я испытывала телесную боль в груди, вдыхала больничный запах и заключала в себе непреодолимое, коматозное опустошение. Я не понимала, зачем здесь нужна.
Мне чего-то остро, до нарастающей истерики, что вот-вот вырвется наружу, не хватало.
— Расскажи, если можешь, как ты себя чувствуешь.
Не открывая глаз, я вдохнула через рот, и не обнаружила трубок. В горле всё ещё саднило. Я заговорила, но без голоса. Надеюсь, она разобрала:
— Тяжесть в груди. Мне очень больно… Мне не хватает…
— Воздуха? Люб, открой окно пошире… Ты отравилась угарным газом. Какое-то время тебе ещё будет больно. Моя маленькая…
Мама заплакала. Услышав это, я не выдержала, разлепила веки, ощущая, что она не собирается разжимать мою руку.
Когда Люба смиренно послушалась, матрас справа приподнялся и койка скрипнула. Я потерянно проследила за сестрой.
— Давно? — единственное, что я смогла произнести, сглатывая горечь от маминых слёз.
— Ты провела в коме три недели.
Я помолчала, не зная, что на это сказать. Шевельнула свободной рукой. Она вдруг послушалась меня. Тогда я с дрожью сумела положить её себе на вспыхнувший лоб и жадно вздохнула. Пугающая одышка преследовала меня с самой лаборатории.
Это действительно случилось. В этот короткий отрезок моего пробуждения я продолжала вынашивать боль, но воспоминания о том дне затухали или попросту исказились из-за отравления. Теперь я силилась восстановить детали, но ничего не могла понять кроме того, что это ужасно. То, что мама снова пережила по моей вине… Я не уверена, что Люба искренне рада моему возвращению, хоть она и выглядит заплаканной, но…
— Стойте. А где батя? — я задышала чуть чаще, пытаясь сообразить.
44. Любовь
— Стойте. А где батя? — я задышала чуть чаще, пытаясь сообразить.
Он бы не смог удержаться, пришёл навестить. Я его знаю! Что-то случилось…
У мамы забегал взгляд. Её губы не шелохнулись, когда стало слышно:
— Спокойнее. Тебе нельзя испытывать новых потрясений. Сейчас с ним всё в порядке. Его перевели из реанимации. В отделение кардиологии… всё позади.
Это Люба произнесла, вернувшись ко мне на кровать. Кровь в венах похолодела. Я не сумела найти в себе сил заглянуть в красные глаза напротив.
— Инфаркт. Всё из-за меня.
Всё, как и говорила Люба…
— Ошибаешься! Папа не знает, что с тобой случилось. В ту ночь я просто не выдержала и рассказала родителям про…
Любина рука с короткими обкусанными ногтями легла на живот. Быть того не может!
Я обмакнула сухие губы. Кажется, закровоточили.
Мама в вакууме. Истошно делала вид, будто не слышит, а я поморщилась. Не могла поверить: то ли в не причудившуюся мне беременность сестры, то ли в её откровение, на которое решиться всё равно, что кинуться в пропасть.
В этом я не винила Любу. Мы с ней всегда боялись отца, но по-разному. На неё легло бремя старшей сестры. Родной дочери по крови, а значит, жертвы обстоятельств, вынужденной терпеть страх папы обделить младшую, сводную дочь вниманием. Люба боялась потерять его с концами.
А я — лишь разочаровать настолько, что не заслужу и одного доброго взгляда. Мама повстречала сурового, но справедливого мужчину. Мне без конца было стыдно перед батей жить «неправильно». Это моя роль!
Но теперь по выкрутасам Люба побила все мои прежние рекорды. И, может быть, даже жаждала поквитаться… Снова в темноте вдруг прикрывшихся век промелькнула эта дурацкая кепка с кружка пайки. Что она делала в ведре лаборатории?
— Я пойду навещу вашего отца, пока ещё не закончилось приёмное время. Хорошо? — Я раскрыла глаза и увидела над собой мамино жалобное лицо. Её морщины, скривившиеся брови, напряжённые губы. Я знала, что она до паники боялась увидеть, как мне станет хуже, но всё-таки нежно поцеловала меня в лоб, чем вынудила изумлённо распахнуть рот. — А вы побудьте вдвоём.
НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ЭТО! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ С НЕЙ!
Мама мягко отпустила мою ладонь и тихо-тихо вышла из палаты.
Замерев, я наблюдала за давно знакомыми хлёсткими волосами, завязанными на затылке. За красными щеками, красными белка́ми и прямыми, даже немного смотрящими вниз ресницами. В мрачных глазах сестры не разобрать, может ли она быть настоящей убийцей…