Повиснувшее молчание заставило моё сердце болезненно сжаться.
Я оторвалась от окна и увидела, как переменилось Любино лицо.
— Н-нет. Не спрашивай.
45. Роман о Божене
В коридоре красные круглые фонари. В пролётах между арками в общие палаты — скамейки. Слышно было, как бабушки спорили о политике, а кто-то кряхтел и даже плакал. Дверей нет. Двери есть только в палатах реанимации, которую отделял от ожогового отделения стол дежурного врача и табличка «проход закрыт».
У меня хоть и не было ни малюсенькой царапины, сдавали лёгкие и отваливалась спина. Медсестра сказала, это из-за длительной неподвижности. Поэтому я бродила от окна до стола дежурного и часто, обессилив, присаживалась рядом на пустой стул.
— Помните? Вы обещали проверить. Его зовут Дмитрий Владиславович, — тихо допытывалась я. — Фамилию не знаю.
Но меня давно уже игнорировали.
Два телефона громко разрывались на весь коридор. Молодые и не очень люди в белых халатах рассекали между палат и процедурной. Санитар развозил на металлической тележке обезболивающие. Ножницы, бинты. От кафеля на полу исходил холод. Я продолжила блуждать из стороны в сторону, шаркая тапками. Это наименьшее зло, что способно нарушить тишину. Даже ночами здесь было громко от стонов и тиканья часов.
Пациенты плакались медсёстрам, изливали непрошенные души. У тех, наверное, уже атрофировалось чувство сожаления, иначе как можно снести это бесконечное нытьё. «ВЫХОД», — написано большими зелёными буквами над порогом к лестничной клетке. На него часто поглядывали все причастные к этому заведению.
Ещё и жарко, как в пекле костра. Лето. Стёкла занавешены пелёнками. Гудел ионизатор и моя голова, накрытая колючим серым одеялом. В бессчётный раз я встала со скрипнувшей койки и поплелась к дежурному.
— Проверьте, пожалуйста. Дмитрий Владиславович. Есть такой в этой больнице? Пожалуйста.
Не утруждая себя поиском, врач ответил:
— Нету-нету. Идите в палату. К вам сейчас поднимутся.
Стоило мне несогласно приблизиться, как он схватился за спинку «гостевого» стула и со скрежетом потащил его в процедурную. Это значило, что дел сегодня ещё больше, чем невпроворот, и я снова подошла не вовремя.
Снова.
Какова вероятность, что нас отвезли в разные больницы? Ноль. Над столом висел график не только с фамилиями, но и дежурными больницами. В ту ночь экстренно принимали только здесь. Если Дима не получал лечение, то он… он…
Иногда меня захлёстывало горе, словно всё уже решено. И я оплакивала его изо всех сил. Потом умывалась в туалете, красная возвращалась в коридор и продолжала слоняться, пока от усталости не принимались подгибаться коленки.
Мама вышла на работу. Заходила раз в два дня в вечернее время. Зато Люба навещала меня каждый день: утром и вечером. Я ждала, когда смогу держать марку на протяжении хотя бы минут пяти, чтобы вместе с ней дойти до палаты бати. А пока он думал, что я в отъезде из-за учебной конференции.
В выходные здесь стало совсем уныло. Никто никого не ждал и даже врачи ушли с поста в обед. Тянулся всего лишь четвёртый день после пробуждения в этом мире. Четвёртый день без него. А как будто четвёртый год.
Могло показаться, что я смотрела в окно, придерживаясь за подоконник. Но я жадно повторяла в мыслях те моменты, что мне «причудились» в коме. Его поцелуи, ласковые прикосновения. Взгляды, гитарный перебор и наша ночь в санатории…
— С днём рождения! Хорошо, что вы живой! — выпалила Люба.
— Благодарю.
— На афише выглядите моложе! Сколько вам лет?
— Не стоит задавать подобные вопросы чужим людям.
— Зря! — угрожающе донеслось из кабинета. — Очень зря! Надеюсь, вы понимаете, что теряете!
Хлёсткий кожаный ремень, стальная бляшка. Под расстёгнутым чёрным пальто простой серый свитер. Выше. Белый воротник, голая шея… Небрежная щетина и мрачные скулы. Преступная шайка милых родинок, захватившая в заложники мужественные черты.
Я злобно уставилась на него исподлобья и… внезапно схватила за запястья. Мужчина ошарашено отпрянул, высвобождая тёплые руки и манжеты рубашки, за которые я уцепилась. С одного отлетела пуговица и застучала по деревянному столу.
— Алина, что вы делаете?
— Проверяю! Привидение ты или нет!
Отдалённо знакомый голос, раздавшийся позади, с трудом вернул меня к больничной реальности:
— Если родится девочка, назовём её Алина. Это не я придумал, если что… Эй, ты чего? Плачешь?!