— Они ещё оставались снаружи!
— Вам недостаёт терпения!
— А ТЕБЕ?! ЗАЧЕМ ТЫ ЦЕЛОВАЛ МЕНЯ?! ТРОГАЛ?
У Дмитрия Владиславовича заходили желваки. Он задышал часто, рвано, умыв себя ладонью и перейдя на машинный тон:
— Я прошу за это прощение.
ЧТО?
— Не прощу! Теперь я буду думать о том, что это сделал… САМЫЙ НЕПОДХОДЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК!
Пульс, как удары кувалдой, застучал в стены, пол, потолок. Задребезжали оконные стёкла, забились камни на пляже. Всё здание буквально содрогалось от биения сердца режиссёра.
Дима прикрыл веки, пошатнулся, быстро теряя сознание. Он, тяжёлый, в моих руках, безвольно опускался к полу. Откуда-то очень далеко, будто из морской глубины, раздался зловещий металлический лязг.
В номер насмешливо ворвался ослепительный рассвет. В носу защипало. Из ниоткуда взялся тошнотворный запах стерильности и крови. Прорвалась тишина, от которой заболели уши. А сердце в его ледяной грудной клетке… остановилось.
— Ты точно справишься с этой информацией? Дмитрий Владиславович пережил клиническую смерть.
Тошный холодок передавил горло. В рёбрах засела неизлечимая, истончающая ниточки нервов дрожь.
Крепкая мужская фигура с голой спиной стояла по пояс в воде. Дмитрий Владиславович, наверное, любовался горизонтом — единственным нужным воспоминанием, что пробудил в себе из прошлого.
Я позволяла себя целовать, так и не получив ответа. Как навязчивая идиотка выпросила у него футболку. Лыбясь натянуто, лишь бы не подавать виду, что ляпнула что-то слишком важное, уломала его пойти на пляж. Я бы хотела говорить не в шутку о свиданиях с ним… Я бы хотела знать, что тоже им любима!
Но Дмитрий Владиславович издевался. Продолжал играть со мной и будто специально бесследно растворился среди разбушевавшихся волн.
— В его лёгких скопилась вода. Мне очень жаль.
Господи…
— Он всё время на тебя смотрит, — внезапно шепнула Божена. Хихикнула, уставившись в ноги, и начала перебирать ровные волосы. — В поезде — смотрел. На вокзале, когда отходили за пирожками. Когда грузили вещи. И даже сейчас. Всегда, Алин. Всегда.
У меня неприятно закружилась голова от воспоминаний о её доброй улыбке. От того, как тихо, избегая разрушительных последствий, можно любить человека издалека и довольствоваться лишь жалкими крохами внимания.
— Ты очень его привлекаешь. Но он порядочный и ни за что не пойдёт против норм общества или собственной совести. Без веской причины.
— А я бы ради него пошла! Только какая нужна причина, кроме дикого притяжения к человеку?
— А может этого лучше не знать?
До сих пор я боялась признаться себе в том, кто такая Смирнова Божена. Почему она безусловно прощала мой характер и дружила бескорыстно, искренне. Так, как я не сумела ей отплатить. И единственный вывод, в котором не сопротивлялась моя душа, — Божена ведь предупреждала. Она знала гораздо больше, чем положено молоденьким студенткам колледжа. Она знала о нас с Дмитрием Владиславовичем и знала, чем это кончится…
Исхудавшее тело Димы лежало неподвижно. По пояс его укрывало одеяло, а за плечи — ожоги, при виде которых в моих жилах словно застопорилась кровь. Заложило уши. В животе и груди мерзко защекотало.
Беспробудно темно. Только свет от неуверенного медленного пульса на экране давал разглядеть синяки от игл. На шее.. что-то устрашающее. Трубка уходила прямо в горло, в отверстие между ключиц. Эта хлипкая конструкция удерживала Дмитрия Владиславовича где-то между реальностью и могилой, что он так красочно однажды мне описал… Солёная слеза скользнула к уголку моему скривившегося рта.
Он… он… то ли был привычно серьёзен, то ли ухмылялся. Потому что неисправимая я забралась к нему ночью в реанимацию? Или, может, Дима сожалел о том, чему уже не суждено случиться…МОЙ МИЛЫЙ, ЛЮБИМЫЙ ЧЕЛОВЕК!
Я упала на колени перед его койкой и медленно коснулась подушечками пальцев не реагирующей руки. Ледяной пол, ледяная кожа. И сердце внутри трещит как расходящаяся на осколки глыба льда. Тело передавило неподъёмной болью.
Вечно в костюме, рациональный, по-мужественному спокойный. Дорожащий жизнью, и так беззащитно не мог к ней вернуться! У Дмитрия Владиславовича впали щёки. Отросла щетина, или, наверное, уже борода. А прикрытые веки не желали показывать те удивительные искристые радужки, прежде жадно рвущиеся к рабочим документам.