Лишь родинки остались на память. Но и их заволокло пеленой скапливающихся в моих глазах слёз. Я ТАК ВИНОВАТА ПЕРЕД ТОБОЙ!
Всё, что тебе пришлось вынести — здесь и в той реальности — из-за меня. Охранники заперли нас, потому что я спряталась за открытой дверью лаборатории. Смерть в операционной — из-за того, что я обвинила тебя в ужасном поступке, который ты на самом деле не совершал. Я ГРЕЗИЛА ТВОИМИ ПОЦЕЛУЯМИ! Даже сейчас, упиваясь презрением к себе от собственных мыслей. Это было прекрасно и обоюдно… И в конце концов ты просто пожертвовал собой в пожаре, чтобы уберечь меня от удушья и ожогов.
Между нами простиралась пропасть не только в сознании, но и в разуме. Я зверёк, ослеплённый страхом, идеей избежать западни, — даже в тебе до последнего сомневалась, когда ты между жизнью и мной так уверенно выбрал…
— Я люблю тебя, — вырвалось тихо и с дрожью. — Я люблю тебя! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ДИМОН! Как жить, если ты не выкарабкаешься?
Его губы продолжали слабо улыбаться, совсем не шевелясь. Но я невольно услышала, как он сказал той ночью:
— И я тебя люблю, Алин. Запомни это, пожалуйста.
Трясло. Меня задушило горечью. С усилием, будто пытаясь вытянуть на сушу, я сжала его ладонь, и продолжила звать по имени сквозь сиплый голос. Только сейчас до меня словно добрался горючий огонь из лаборатории. Душа исходилась жаром. Полыхала моя вера и перед увиденным обращалась в угли. Но я звала.
И так желала, чтобы Дмитрий Владиславович услышал, как безумно я его жду.
48. Софья
— Алина, неужели я тебя вижу?! Как же я соскучился по этим косичкам!
За пару недель пребывания в больнице замученный, но всё-таки причёсанный, всегда строгий батя на этот раз улыбался, разглядывая моё лицо. А я любовалась им, прикованным к кровати одними внушительными угрозами его лечащего врача. Хоть инфаркт отца и остался за кадром моей комы, я никогда не избегала волнений на этот счёт. Я узнала о рисках ещё до проваленных экзаменов в ВУЗ, и затем каждая моя провинность сопровождалась страхом вызвать у него приступ.
Сейчас, сидя у койки бати, я клялась перед существующим Богом, что позабочусь о его выздоровлении. Ни один волос у него не поседеет из-за моих выходок.
— Оказывается, ты теперь активистка, участвуешь в научной конференции, — прервал молчание отец. — Деловая. Эх, не вовремя меня подкосило…
— Нашёл из-за чего париться, бать. Разве можно подгадать инфаркт?
— В моём случае он был неизбежен, — кисло ухмыльнулся он явно в адрес Любы. Чтобы выжить, отцу пришлось смириться с тем, что он так скоро станет дедушкой. Наверное, это не так уж и плохо, как он себе представлял. Посмотрим. — Ты мне лучше скажи, почему ты такая костлявая стала. Я тебя просил хорошо учиться? Просил. А как учиться, когда нет сил? Совсем тебя в поездке не кормили?
— Да это от нервов, бать.
Я скрестила худые ноги, на которых болтались джинсы и ласково заглянула в его обременённые пережитым глаза. Беспокоился за меня даже сейчас. И я ведь не соврала. Герой детства, вызволивший меня из заключения, чуть не ушёл, не попрощавшись.
— Честно говоря, мне и самому здесь не нравится. Как в тюрьме. На третий день заболел, поднялась температура. Медсёстры относятся пренебрежительно, лучше бы вообще не приходили. А я не знаю, как им объяснить, что при виде белых халатов у меня поднимается давление… Фобия такая. Врач заставляет пить, хотя я за всю жизнь ни капли!
— Ты же знаешь, это для сосудов. Всего чайную ложку!
Он осторожно перевернулся на бок, собираясь поспорить.
Забавно, что для бати спиртное — проблема. У Любы гены хорошие, а мне жалко, что я не его биологическая дочь.
— Я буду просить перевести меня в военный госпиталь!
— Чё?! — вылетело невольно. Я прочистила горло и подобрала не такую вызывающую интонацию, тревожно пододвинувшись на стуле поближе: — Тебе нужен покой! Зачем мотаться по больницам?! А как мы тебя перевезём, ты подумал? А навещать? Госпиталь ведь на окраине…
Батя проходил там обследования сердца.
— Чепуха! Я иду на поправку. Медленнее, правда, чем эти… дуры в халатах хотели бы. Но верно. Навещать меня не нужно, лучше приглядывай за сестрой. И ешь, пожалуйста, хоть что-нибудь. А то я буду еду тебе откладывать с завтраков.
— Фу. Лучше ты сам ешь свои каши, — улыбнулась я, и батя засмеялся.
Наш план успешно работал, ведь отец и не догадывался, что я тоже на них сидела. Я внимательно следила за каждым его полудвижением и обратила внимание, как «бравый офицер запаса» слегка покраснел, пытаясь спрятать в кулак кашель.