— Воды?
— Закончилась. Только коньяк и остался!
Я посмотрела на батю с укором.
— Что?
— Вода закончилась, и даже некому принести? Я сейчас спущусь вниз, куплю, а ты больше не думай о выписке! Делай, что говорят врачи, они… хорошие люди.
Не принимая возражений, я встала со стула. Направилась к выходу из палаты и, обернувшись, помахала отцу. В моих словах уместилась толика корысти. Я и сама не поняла, как она просочилась. Почувствовала уже её мерзкую горечь на языке и скривилась. Ещё не сформулирована до конца задумка и не ясно, как мне удержать батю на контроле. Но его присутствие здесь… НЕТ, Я НЕ ХОЧУ ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ!
Я лишь желала ему скорейшего выздоровления. Отцу не стоило совершать переездов в таком состоянии!
Повторяя эту мысль как мантру, я не заметила, как спустилась по лестнице на этаж, смежный с поликлиникой. Сновали люди в бахилах. На мне они тоже были. Тихий неразборчивый гул голосов тянулся из регистратуры. Осмотревшись, я отыскала бумажку со стрелкой, на которой было написано «буфет» и двинулась влево по коридору.
Я желаю ему скорейшего выздоровления. Я желаю ему скорейшего выздоровления.
Очередь. Выпечка. Морсы. Компоты с плавающей на дне курагой. Овощные салаты в тарелках и большая кастрюля с супом, в которой плавает половник. Пахло как в детском саду.
— И что мы здесь делаем, Бирюкова?
Я вздрогнула, оборачиваясь на строжащий голос, и спутанно осмотрела мужское лицо. Мы виделись с моим лечащим врачом всего несколько раз — один из них вообще в реанимации, когда я только очнулась. И я всё время пытливо оценивала, он пришёл или нет. Никак не могла запомнить.
И всё-таки, это он. Взял поднос, а одну руку недовольно уложил на бок. Мы оба продвинулись чуть вперёд по очереди. Похоже, стоит объясниться:
— Здравствуйте. Меня медсестра пустила навестить отца в кардиологию. Он не знает, что со мной произошло, и я это скрываю, чтобы не усугубить его состояние после инфаркта. Вот, приоделась, покупаю ему воды.
Врач смягчился. Приподнял стекло и достал на поднос стакан.
— Понятно… Выглядите сносно. И анализы ваши после выходных проверили… Когда будем выписываться?
Я поперхнулась и, кажется, врезалась в чью-то спину.
— И-извините… А уже надо?
— А вы не хотите домой? — Врач положил на поднос булочку рядом с компотом. — Уже можно. Так быстрее пойдёт процесс выздоровления.
Я предвидела такой ход. Стиснула губы. Дело в том, что ночи субботы и воскресенья я провела с Димой в реанимации.
Если меня выпишут, у меня не останется шанса видеться с ним, пока ещё не поздно. И даже малейшего повода не будет к нему попасть, ведь в этом настоящем времени нас объединяла одна единственная встреча при пожаре. Алексей Александрович заподозрил что-то, когда я расспрашивала про состояние Димы… Мою осведомлённость и беспокойство, превышающее то, которое испытываешь к постороннему человеку. Он наверняка решил, что у нас с Димой нечто большее, чем общий проект, но деликатно не стал расспрашивать. А если в больнице меня поймают на нездоровом интересе к Диме, проникновениям в реанимацию быстро настанет конец.
— Можно одну просьбу? — шепнула я, похолодев.
Врач повёл бровью.
— Я бы хотела здесь задержаться, чтобы… чтобы присматривать за батей. Он упрямый и думает, как отсюда смыться.
Господь, это не то, что ты думаешь!
— Бирюков Михаил. Наслышан от коллег. Ну… — он осторожно шагнул ближе, вынуждая продвинуться по очереди и меня. — ...хорошо. Тогда продлю вам оксигенотерапию. Просто вы на неё и из дома…
— С-спасибо!
Настала очередь на кассе. Я расплатилась за бутылку и дала дёру, пока врач не передумал продолжать моё лечение. Наверное, он решил, что я тронулась — добровольно оставаться в палате среди гомона стонов и нытья. Была бы у него возможность изменить судьбу, он бы точно выбрал стать лесником, чтобы прятаться в глуши, подальше от людей. Потому что напоследок он сделал изумлённое лицо и пожал плечами.
Зря я обернулась. Переполненная эмоциями, так отчаянно вылетела в коридор, что чуть не снесла женщину. У неё из рук выпал пакет с контейнерами… Хорошо, что они были плотно запечатаны. Я опустилась, суетно сгребла их с пола обратно, запихнув бутылку подмышку, и протянула гостинцы суровой женщине с родимым пятном на подбородке.
Замерло сердце.
— Софья?!
Ни единого грамма косметики. Цвет лица серый, выражение лица мрачное, но она всегда такое носила вместе с рубашкой в клетку. Я пошатнулась, заметив в её правой, побелевшей от усилия, ладони плюшевого робота-собаку. Судорожно сглотнула.