Я прикрыла рот рукой, чтобы сдержать рвоту.
Сглотнула тугой ком и медленно вдохнула, ощущая, как немеет лицо. В ушах стучал пульс. Полицейский внимательно наблюдал. Без давления, с пониманием. Кажется, только это меня и спасло.
— …но… площадь возгорания была уже слишком большая. Огнетушитель не помог.
Я рассказала всю правду за исключением последнего предложения, и с трудом откинулась на скользкую, впивающуюся в лопатки спинку стула.
Это катастрофа моей совести, но от чистого сердца! Софья его жена… Я чувствовала, что должна её выгородить, как бы не завидовала, не винила и не ненавидела.
Только ради тебя, Дмитрий Владиславович.
— Извините, мне просто тяжело это вспоминать.
Я захлёбывалась слезами от разрастающегося удушья. Сомневалась. Сдерживала в себе признания, что вот-вот из меня норовили низвергнутся, но стискивала зубы и ждала вердикт.
Полицейский отложил бумаги и потёр сморщившиеся брови.
— Спасибо за показания, Алина. Скорейшего вам выздоровления.
Я чувствовала себя опустошённой.
Станислав натянул фуражку и протянул мне ладонь. Я даже не сразу допёрла, что он предлагал мне рукопожатие. Приняла его и сжала солёные мокрые губы.
Он ушёл, а Алексей Александрович подошёл поближе, пытливо всматриваясь обеспокоенными бледно-голубыми глазами. Только не это… Я могла взорваться от эмоций!
— Алексей Александрович, — начала я первая, чтобы уйти от распросов. Отвлекающий вопрос родился сам собой: — А вы ездили в Сочи на галку? Что-то не помню.
Он замедленно моргнул, будто страшась оставить меня без присмотра.
— Нет. Вместо меня поехала Софья Николаевна, и взяла как раз Дмитрия Владиславовича. А я не мог оставить Виолетту на большом сроке.
Так я и думала. Кивнула, истекая слезами, и вопреки всему улыбнулась:
— А кто у вас родился?
Алексей Александрович тепло расплылся в улыбке:
— Девочка. Варя… Не плачь, Алин. Дима ещё может выкарабкаться. Всё будет хорошо.
***
Остаток дня проходил в странном изматывающем ожидании. Его родителям разрешили остаться в реанимации значительно дольше положенного. Я слышала, что обычно туда пускают минут на десять максимум… После их ухода наведалась Софья и провела в его палате около трёх часов.
На последнем кругу маленькой стрелки на часах я утёрла губы от проступившей крови и с силой зажмурилась.
Прощения не вымолить. Огнетушитель не заправить задним числом. Моих обидных Диме слов назад тоже не вернуть! Обратно меня в кому не положить, времени больше не отмотать, чтобы я башкой своей тупорылой подумала и не лезла ночью в лабораторию! Тогда бы нас с Димой не закрыли охранники! Тогда бы и Софью не мучила совесть: её муж был бы жив.
И МЫ НИКОГДА БЫ С НИМ НЕ УЗНАЛИ, НЕ ПОЛЮБИЛИ ДРУГ ДРУГА!
Софья уходила от Димы домой уже вечером через пост дежурного. Судя по шелесту бумаг и тихим голосам, она задержалась с врачом. Я приложилась спиной к холодному проёму, ведущему с лестничной клетки на этаж ожогового отделения, и затаилась.
— …так не может продолжаться. Понимаете? Мы вместе с ним выросли, вместе учились, создали семью. Мы не всегда понимали друг друга. Но даже за все эти двадцать пять лет я не чувствовала себя… настолько им не услышанной.
Её слова значили, что они с Димой вместе дольше, чем я живу на этой Земле… Я крепко заткнула ладонью распахнувшийся рот.
— Раньше у меня сохранялось ощущение его присутствия. Да, он в коме и не мог ответить, но иногда… ещё немного, и он словно откроет глаза. А сейчас прошло уже больше месяца. Я общаюсь… понимаете, будто с нежи… Ох. Просто… просто мне нужна правда.
— Значит, сказать как есть?
В отличие от меня Софья выдохнула. И ответила слишком спокойно:
— Да.
— Тогда… могу посоветовать контакты знакомого специалиста. Много лет работает в ритуальных услугах. Всё сделает как положено. Через него и закажете гроб.
Тишина.
Из коридора донеслась ошеломительная тишина.
Из моей грудной клетки тоже.
Редкое шуршание бахил, возня в открытых палатах — всё отошло далеко на задний план, и рот обволокло горько-кислым привкусом. Заложило уши.
Я не сразу поняла, что потащилась шаг за дрожащим шагом куда-то по коридору, продираясь сквозь болезненно редкие слёзы. Кажется, меня вот-вот вырубит…
Я поняла это, когда остановилась возле стола дежурного, с трудом различимого за пеленой слёз, и тело повело то ли на пустой стул, то ли под ноги к ничуть не удивившейся Софье.