ЧЕГО ОН ДОБИВАЛСЯ, КОГДА НЕ ОТКРЫВАЛ?! Я стучала. Раз МИЛЛИОН, МИЛЛИАРД подходила к его номеру — мне сказали, режиссёра заселили через стенку от нас, — и стучала, стучала, стучала. Представлялась собой или горничной. Когда видела своих в коридоре, давала дёру... Потом возвращалась и прикладывалась ухом к двери: ТИШИНА. Изнутри никто не подавал признаков жизни.
Если в номере его не было — ПОЧЕМУ ЕЩЁ НЕ ВЕРНУЛСЯ? ГДЕ ШЛЯЛСЯ ТАК ПОЗДНО?! Больной, с температурой! А если отсиживался внутри, то обязан был услышать от меня, что он поступает как ОБИДЧИВАЯ ТУПАЯ ДЕВКА!
Но на самом деле я практически признавала: тупая девка здесь только одна…
С каждым часом, лишённая возможности объясниться перед Дмитрием Владиславовичем, я всё напряжённее ворочалась на подушке. В комнате царила глубокая ночь, слышались сверчки и нечто отдалённое, похожее на разбивающиеся о берег беспокойные волны.
Я думала. А если Диме так плохо, что он не в состоянии даже подняться с кровати?
Со временем присползла и засопела даже угрожающая мне Шахова. Вот так легко. Может, она слишком перевозбудилась от того, что режиссёр принял её яблоко в дендрарии. А может, я её вырубила силой мысли, продолжительно пялясь в мрачный угол.
Божена не просыпалась с тех пор, как улеглась в десять вечера. Почти не ворочалась. Она всегда кстати появлялась и вовремя не путалась под ногами… Мы и не собирались мириться.
Сейчас я рассчитывала лишь на крошечную смерть внутри этого мира — провалиться в дремоту и очнуться за несколько месяцев отсюда. В лучшем будущем, чем то, во что я вляпалась. Но нет. Сна ни в одном воспалённом от усталости глазу…
Изоляция. Моё персональное наказание. Если за статуэткой с отколотым ухом, которую я всегда умоляю сжалиться, и вправду скрывалось нечто осознанное, то оно в сговоре с Димоном. Бог сегодня явно не на моей стороне.
Забавно, ведь во время поцелуя я думала иначе…
Вдруг, словно бы действительно не наяву, послышались приглушённые звуки струн.
Я одичало вскочила с подушки, жадно вслушиваясь сквозь скрип…
Занавеска невесомо приподнималась от сквозняка. На улице монотонно стрекотали насекомые. И кто-то играл на гитаре «Вспомнить нас».
Первую и третью струну подцепите одновременно. Затем по порядку: вторую, четвёртую, пятую. А потом идёт новый аккорд… Как ваш любимый минорный а-эм, только с баррэ на первом ладу.
Меня затрясло от неутолимого желания оказаться в руках Дмитрия Владиславовича. Это ведь он отвлекал себя от бессонницы через стенку? Если не спала я, то не мог и он. Значит, всё-таки обижался…
Давно я не возвращалась к этой идее. Считала её запретной, да и обещала ведь так не делать… НО РЕЖИССЁР НЕ ОСТАВИЛ МНЕ ДРУГОГО ВЫБОРА!
Я беззвучно выдохнула через рот и встала с надоевшей кровати. Вслепую подкралась ко входу на балкон. Напоследок попыталась убедиться, что одногруппницы в отключке, и нырнула под ледяной, обнявший меня тюль.
Снаружи на каменной кладке оказалось достаточно морозно. Но под слышимый громче, чем в помещении, гитарный перебор я вдохнула глубже и попыталась всмотреться в море. Оно шипело совсем близко, хоть и не различалось в ночи. И больше не утоляло мой кислородный голод. Будто что-то мешало вдохнуть до конца… Слева, в балконах четырёх, на фасаде мерцал тусклый фонарь.
Хотя бы он позволил прицениться к бетонной плите по соседству. Она выступала сбоку из-под перегородки-ракушки и буквально манила меня прыгнуть «на островок» к негостеприимному режиссёру.
Гостеприимнее него даже асфальтированная, наверняка, жёсткая дорожка тремя этажами ниже… И всё это время он действительно находился у себя в номере? Просто не открывал мне.
До последнего слабо верилось, что я и есть та «температура».
Ещё один удар по сердцу.
Я еле совладала со сбившимся дыханием. Расправила рюши на лёгкой, не спасающей от ветра пижаме. Словно превратись я в лепёшку, это меня приукрасит. Сглотнула и, не долго думая, полезла через боковину балкона.
Довольно высоко. Если повезёт, можно сломать только ноги… По задубевшим ступням, дотянувшимся до выступа, от разыгравшегося страха пошла резь. Пыль и мелкие, непонятно откуда взявшиеся камушки вонзились в ноющую кожу. Один из них сорвался вниз и позволил мне сосчитать почти до двух, когда с щелчком стукнулся об асфальт.