— Извини за вчерашнее, — тут же выпалила я девчонке. — У меня…
— …никогда не было друзей. Понимаю. Мы ещё обсудим это. Ты только переоденься.
Улыбку Божены ничто не могло омрачить. Девчонка кивнула на тумбочку в изголовье, с которой виднелся подол белого платья с жёлтыми ирисами. Оно так понравилось Дмитрию Владиславовичу…
— Боже. — Я точно собиралась назвать её по имени, но вместо этого случайно воззвала кое-кому выше. — А он правда не умер?
Задрожал подбородок. Всё сразу в голове перемешалось: и наше утро в его номере, и сцены ревности, и домыслы, посетившие меня на побережье…
Божена, наверное, не расслышала странного обращения. Или отозвалась как есть:
— Его время ещё не пришло.
Меня прострелило паникой.
— ЧТО?! ПОВТОРИ!
— Я сказала… Дмитрий Владиславович пришёл. Вам нужно поговорить.
36. Его сценарий
Здесь отсутствовала дверь. Коридор и палату разделял дверной проём. Режиссёр заглянул только после того, как девчонка заставила меня переодеться. Трясущимися руками я натянула на влажную кожу сопротивляющуюся ткань платья и хотела проскочить вперёд Божены.
Но она, уходя, одним безмятежным взглядом приковала меня к скрипнувшей койке. Я, как змея перед факиром, почему-то смиренно осела напротив открытого окна.
Это сон или реальность?
С придыханием и замедленно бьющимся сердцем я слышала: вошёл Дмитрий Владиславович. Половицы похрустывали. Спустя бесконечные несколько секунд он осторожно опустился рядом, и слева, глубже, чем подо мной, прогнулся матрас.
Точно сон. Страшно спугнуть…
Узнаваемый запах близкого присутствия Димы воздействовал убаюкивающе. Норовил ввести меня в глубокий анабиоз под упорно опускающимися веками. Слово единственная моя потребность — убеждаться. Дмитрий Владиславович жив.
От отключки спасали блестящие на подоконнике капли дождя. Я глубоко вдохнула его свежесть и практически позволила себе раствориться в тишине. Даже в коридоре смолк шум. Но шевельнула рукой… случайно наткнулась на тёплую ладонь, оказывается, придвинувшуюся навстречу.
Мы с режиссёром оба заглянули друг другу в глаза.
Его изменились. Я различила в их глубине нечто сентиментальное, что можно было бы назвать трепетом ко мне. Тоже испугался, что утону?
Он ведь умный. Хотел или нет — приручил меня, а теперь понимал, что расхлёбывал то, как малолетка за ним отвержено бросалась. На балкон, в море.
Измождённость Дмитрия Владиславовича, потушившая искру в его зрачках, быстро взяла своё. Я не выдержала:
— Ты хотел утопиться?!
К концу фразы исчез голос.
— Нет. — сурово отрезал Димон. — Даже мысли такой не допускал.
На мгновение он так изумлённо шире распахнул глаза, приподнял брови, что мне стало пробирающе стыдно. Как вообще я до такого додумалась?
Он до сих пор походил на человека, способного отжать нож и запретить обрывать чью бы то ни было жизнь. Сглотнул слюну.
— Я услышал голоса, — видно, что с усилием, признался Дима и вдруг бережно сжал мою ладонь.
— Чьи?
Он пожал плечами в облегающей футболке. Интересно, кто привёз для режиссёра сухую одежду?
— Они всё время твердили что-то о воде. И я почувствовал, что вот-вот вспомню, когда и зачем уже здесь бывал.
— Поэтому ты пошёл к морю?
— Да. Этот знакомый вид не давал мне покоя. Он единственный важный за всю мою прошлую жизнь. Врезался в память.
Вот оно что. Дима или большой ценитель пейзажей, или очень одинокая творческая натура.
Но меня больно кольнуло: вместо увлечённости нашим свиданием режиссёр размышлял хрен пойми о чём.
Я не сдержала усмешки:
— Ну и как? Вспомнил?
— Нет. — Он уныло поджал губы. — Захлебнулся.
Мы продолжили смотреть друг другу в глаза.
Но уже молча, напугано. Дима буквально не впервые «воскресал»…
Так уж просто взял и захлебнулся? Не пьяный, не намеревающийся топиться взрослый крепкий мужчина! Мне казалось, Дима не заходил слишком глубоко, а шторм — самая настоящая потусторонняя сила. Море будто ждало его с распростёртыми волнами, особенно после приступа в номере.
— Я видел другую реальность, не похожую на эту, — внезапно сломлено заговорил Дмитрий Владиславович. Распрощался со своей осанкой и понуро облокотился о бедро. — Вдалеке трасса. Раздавался гул пролетающих мимо машин. Хрустели камни под шинами. Над головой — шелест и… чувствовался стойкий запах сырой земли. Солёной на вкус земли. Холодно, промозгло. Глубоко. И почти не слышно шагов.
Я слишком сильно вцепилась в руку Дмитрия Владиславовича, зардевшуюся царапинами, и сквозь перехватившее дыхание засипела:
— Что ты сейчас описал? Своё прошлое?!