ЗАЧЕМ МНЕ ЭТО ЗНАТЬ?!
Память пробудилась.
Нет, умоляю!
Я сбегаю из театра. Шатаюсь по улице. Темно, но мигалки ярко светят. Меня берёт полиция. Участок, дядьки в фуражках. Они спрашивают, где я живу и учусь, но я не знаю, ещё не запомнила. Мы только-только переехали к бате… Рассматривают ссадины, синяки — я ведь на днях размозжилась, упав с велосипеда. Больница. Врач каждую секунду повторяет, что всё будет хорошо. Я объясняю, что играла в прятки. И мне отвечают, что сегодня я ещё смогу поиграть. Мы приезжаем в ночи в какое-то захолустье. Это не похоже на батин дом…
И на прошлое наше с мамой жильё тоже. Я называю старую школу, детский сад, но там по телефону рассказывают что-то нехорошее. Полицейский хмурится.
Уже гораздо позже, когда меня выпустили из этой малолетней тюряги, я поняла, что сыграла роль каждая мельчайшая деталь. Такое стечение обстоятельств. Даже то, что мама часто допоздна не забирала меня из сада и с продлёнки. Она работала на двух работах, чтобы выплачивать долги моего биологического папашки.
Полиция дозванивается и до него бухого.
Я, как собака на передержке, в центре временного содержания.
И до сих пор я не знала, как при всех затраченных родителями усилиях оказалась в детдоме… От меня скрывали Любин поступок.
Батя сказал, что вытащит меня отсюда. Тогда ещё я мало была с ним знакома, но мама не приходила. С тех пор она и отстранилась от моего воспитания. А мне, если хотелось домой, предстояло умудриться не попасться живой в чужие руки.
Те немногие люди, что приходили в этот инкубатор, видели две косички и спешили познакомиться. Чтобы не стать ими удочерённой, я действительно озверела.
Я затеваю драки, швыряю вещи. Визжу, лаю, бегаю на четвереньках и поднимаю на уши нянек. У них от меня кровь стынет в жилах, а желающие завести себе милую девочку разбегаются.
Я щегол, ничтожно мелкая, но достаточно пугающая, чтобы черти бесправные меня чурались. Не лупят, только насмехаются издалека. Это удача.
А впоследствии, когда я вернулась в семью, часто их видела. Мы ходили в одну школу, и меня приняли «в стаю». Хотя я не просила! Да никто и не спрашивал… МЕНЯ ЗАКЛЕЙМИЛИ НА ВСЮ ЖИЗНЬ!
И ЭТИ ОТВРАТИТЕЛЬНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ ПРИНАДЛЕЖАТ МНЕ?!
Сил не осталось даже заплакать. Кажется, я стала белее лампочки, мирно подсвечивающей на столе схему.
Теперь я не понимала, как дышать, заполучив всё обратно в свои мозги.
Если бы Люба не призналась, что беременна, я бы ударила её сейчас. Клянусь!
— Зачем? — единственное, что я смогла произнести бледным шёпотом.
— Я была ребёнком, Алин. Моей мамы не стало. А ты отнимала отца… Я решила, что тебе нужно знать.
Люба заплакала.
Видеть её ревущей во второй раз словно ещё больнее первого. Могу поспорить, что тогда я на неё окончательно озлобилась…
Но чувство дежавю исчезло, когда раздался хруст ручки, а затем и тревожный дребезжащий стук.
— Почему вы закрылись там вдвоём? — Батя перепугался. Уже представил, как мы друг друга душим.
И я тоже.
— Откройте!
Мы с Любой обменялись многоговорящими взглядами. Каждый молил о своём.
Я набралась смелости подойти к двери и натянуть улыбку. Надеюсь, она выглядела не слишком ущербно. Батя бодро вломился, стоило провернуть защёлку… А ведь Люба наврала, что ему плохо, чтобы затащить меня домой.
— Живые?! Почему втихаря паяльник забрали?
Я так соскучилась по отцу. А по маме всегда скучала… Мне стоило колоссальных усилий не заплакать по примеру сестры.
— Бать, всё нормуль. Я утром обратно в ящик с инструментами положу. — Понимаю, сейчас у него скакнёт давление, потому что я собиралась сделать шокирующее предложение. Только чтобы посмотреть на маму и папу. — Давайте, может, чай все вместе попьём?
40. Мечта
Бывает, когда близок к пробуждению, силой воли влияешь на сон. Пресекаешь все ужасы. Я надеялась, наконец, «свернуть» на светлую линию и увидеть родителей.
Но вдруг очнулась в ночи от оглушительного телефонного звонка. Его эхо разлетелось куда-то вперёд, в глубину и далеко за спину.
Мрак, словно выкололи глаза. Запах сырости, влажное тепло неприятно касалось кожи.
Я громко сглотнула и решилась на ощупь залезть в карман спортивок. Там настырно вибрировало по бедру. Только руки, оказалось, сжимали что-то объёмное и ребристое.
По вспотевшему лбу стекла капля.
Засунув прямоугольную вещь подмышку, я протиснулась за мобильником и случайно его выронила. Тот громко ударился об пол. Ослепил лицо, оставшись лежать под ногами горящим экраном вверх.
Треснул, но продолжал звонить.
Я попривыкла к резкому свету и пиликанью, словно в ужастике. Обнаружила, что штукенция в моих неуверенных руках — плата, и боязно нагнулась за телефоном.