— Я тебя люблю, Алин. Запомни это, пожалуйста.
43. Жизнь после смерти
Глухой крик разрывает грудь. Пульс: монотонный, ухающий. Пробуждающий. Назойливо стучит в перепонках.
От жара щиплет кожу, а по вискам стекает пот, словно в адской плавильне… Я приподняла брови и ощутила стянутость на лице… На сухом лице.
И на этот раз я видела продирающийся сквозь веки, слепленные от слёз, реальный свет. На этот раз я слышала тихий писк и до трясучки боялась открыть глаза, чтобы встретиться с жизнью.
— Она приходит в себя! Артериальное давление?
— Сто на пятьдесят семь.
— Мало!
— Алина! Вы что-нибудь чувствуете? Вы нас слышите?
Я не хочу никого слышать.
— Можете что-нибудь произнести?
Нет. Никогда ещё я не испытывала подобного опустошения. НИКОГДА! Мне нечего сказать.
— Алина! Если вы меня слышите, попробуйте пошевелить рукой.
Я попробовала лишь задержать дыхание в надежде, что слишком слаба и сумею так себя придушить. Но спустя одно замеревшее мгновение начала хватать воздух и, обезумев от этой пытки, распахнула веки.
Люди в белых халатах и масках окружали меня, словно держали в плену подбитого зверя.
— Осторожно! Без резких движений, — один из них уложил меня, оказывается, вскочившую, на неохотно промявшуюся позади влажную подушку.
Лёгкие начали вздыматься от частого дыхания, а инородные трубки зацарапали глотку. Затылок, спина неподъёмно тяжёлые, затяготели сквозь больничный матрас будто к самому фундаменту. Нагретое одеяло скрывало моё тело от чужих заинтересованных взглядов, но отходящими от онемения животом и ногами я ощутила, что лежу абсолютно голая.
— Сможете говорить?
Полубредовое состояние. Моё тело было мне чужим. Я всё ещё теряла отрезки времени, но осознавала, что так чувствуется реальная, настоящая жизнь. Так дышится воздух с запахом антисептика, так при продолжительной паузе от движения ноют кости. Так вхолостую без него бьётся сердце…
Я слегка прикрыла веки, от чего обзор на палату поплыл и потерялся в слипшихся ресницах. Виделось только его милое лицо.
— Я в другой реальности, не похожей на эту, — внезапно сломлено говорит Дмитрий Владиславович. Красивый, влекущий дотронуться, но почему-то такой далёкий. Он прощается со своей фирменной осанкой и со мной будто тоже. Мягко ухмыляется: — Здесь раздаётся гул пролетающих мимо машин. Хрустят камни под шинами. Над головой — шелест и… чувствуется стойкий запах сырой земли. Солёная немного. Холодно, промозгло. Глубоко. И почти не слышно шагов. Здесь спокойно, только… только нет рядом тебя.
Я заелозила, как раздавленный жук, и замычала от боли, борясь с толстой трубкой в сжавшейся гортани:
— Он умер?
— Пытается что-то сказать… Позовите зав отделения!
ОНИ НЕ ПОНИМАЛИ! Слёзы растеклись по щекам. Задыхаясь от бессилия, я глубже уткнулась спиной в подушку. В рёбрах полыхало, выжигало, мучило. Врачи забегали по палате и последнее, что мне довелось увидеть через болезненный прищур — маленькое белое платье с жёлтыми ирисами, что так нравилось Диме. Оно висело на спинке стула напротив моей койки и запечатлелось ярким пятном под опустившимися веками. Мне его подарила мама…
Мысли опеленала пустота.
Пустота.
Гораздо позже я вновь очнулась в этой дрянной жизни, когда в палате смеркалось. Задержала дрожащее дыхание: на койке с двух сторон сидело два мало узнаваемых человека.
Она полностью поседела. Красные глаза под несмыкающимися веками поблёскивали, давая знать, что она ещё жива. Пальцы напряжённо царапали кожу у ногтей, отрывали заусенцы. Мама осторожно дышала через приоткрытые растрескавшиеся губы, пока не заметила, что я тоже на неё смотрю. Тогда медленно моргнула, будто испытывая увиденное на предмет галлюцинаций.
Справа, спиной к ней затаилась сгорбленная девушка со страшно опухшим лицом. Она убито разглядывала что-то в окне, и признав в ней сестру, я подавилась, громко закашляв.
Я ещё не была в силах мыслить. Только реагировать на уровне животных инстинктов. Её кепка, выпавшая из ведра в угаре, почему-то пугающе мельтешила в памяти.
— Доченька…
Я ощутила свои ноги. По ним пронеслись стягивающие кожу мурашки. Такого обращения в свой адрес я не слышала с десяти лет, и в тот же миг уверенно решила, что ошиблась с пространством и временем.
Зажмурилась, умоляя об облегчении мук.
— Доченька, — повторилось тихо-тихо. — Какое счастье, что ты жива.
Не понимая, почему, я ощутила обжигающие щёки и шею слёзы. Будто чужие, будто кто-то мне их вложил в щиплющие без моего ведома глазницы.