Достав телефон, я быстро ищу в этом районе продуктовые магазины. Нам нужно пополнить запасы, пока есть возможность. У меня нехорошее предчувствие под ложечкой насчет остатка нашей поездки. Я не позволю ей голодать из-за плохого планирования. Я всё еще не на сто процентов уверен, что именно происходит, но береженого Бог бережет.
— Тут есть продуктовый в десяти минутах езды, — говорю я, кладя телефон на сиденье между ног и вставляя ключ в замок зажигания. — Возьмем немного припасов и еды на всякий случай.
Она кивает, не открывая глаз, и высасывает жизнь из своего вейпа так, будто может умереть без него. Раньше я никогда не ревновал к неодушевленному предмету, но, полагаю, всё бывает в первый раз. Я хочу быть тем, что ей нужно прижимать к своим губам — наполняя свое тело мной, потому что она не может прожить без меня ни секунды. У меня проскальзывает мысль забрать его, но он ее успокаивает, а это не так уж и плохо посреди всего того пиздеца, с которым мы столкнулись.
Поездка до магазина проходит в тишине, но комфортно. Парковка похожа на ту, что у закусочной: почти пустынна, лишь несколько машин разбросаны тут и там. Тревога нарастает перед неизвестностью — я понятия не имею, во что мы здесь ввязываемся. Я хочу оставить ее в грузовике, но не могу довериться ей, что она не сбежит, и не думаю, что оставлять ее прикованной наручниками и беззащитной — безопасно. Она не сможет постоять за себя или убежать, если кто-то — или что-то — попытается на нее напасть.
Когда я паркую грузовик, она просто повергает меня в шок, потянувшись к карману на дверце и достав поводок; она сама пристегивает его к ошейнику. Кажется, ей это нравится. Я смотрю на нее так долго, что она наконец поворачивается ко мне.
— Что? Просто протягиваю тебе руку помощи, — бросает она мне в лицо мои же слова со вчерашней ночи.
— Ага. — Я не могу удержаться от кривой ухмылки под маской, когда выхожу; я смеюсь, обходя грузовик, чтобы выпустить ее. По крайней мере, она ждет, пока я это сделаю.
Забрав у нее поводок, когда я ставлю ее на ноги и закрываю дверь, я наматываю его на руку несколько раз, чтобы укоротить, пока мы идем к зданию. Она заслужила немного доверия, но я не доверяю всем остальным. Я хочу, чтобы она была рядом на случай, если мы столкнемся с неприятностями.
— Зашли и вышли. Держись рядом и смотри в оба.
— Да, сэр, — говорит она, и почему-то в этом нет того сарказма, с которым она обычно это произносит. Хм. Интересно.
Автоматические двери с шипением разъезжаются, и Ру останавливается как вкопанная.
— В чем дело?
— Что-то… э-э… что-то не так, — говорит она, потирая руку вверх-вниз, словно пытаясь стереть это чувство.
Окидывая магазин взглядом, я не замечаю ничего особенного. Он просто выглядит заброшенным: ни кассиров за кассами, ни менеджера за большой стойкой, ни покупателей, бродящих вокруг и наполняющих тележки. Решив, что припасы нам нужны и раз уж никого нет, то риск того стоит, я заталкиваю тревогу подальше и пытаюсь ее успокоить.
— Похоже, здесь никого нет. Давай возьмем тележки и сделаем всё быстро.
— Зашли и вышли? — она поднимает на меня глаза, выглядя более уязвимой, чем я видел ее за долгое время, напоминая ту девочку, которой она когда-то была.
— Да. Обещаю.
Она выпрямляется, опуская руки и делая глубокий вдох. Ей страшно, и я ее не виню. Я знаю, что она чувствует всё иначе, чем другие. Мы оба берем по тележке и идем бок о бок, пробираясь мимо касс и оставаясь начеку. Тихая музыка, играющая из динамиков, — единственный звук, помимо наших шагов и скрипучих колес, пока я веду нас к отделу продуктов длительного хранения.
— Просто загружай всё, что захочешь, что не испортится, — говорю я ей, когда она смотрит на меня с неуверенностью. — Настолько, чтобы хватило на несколько дней, пока мы не доберемся туда, куда едем.
Я вижу, что эта информация пробуждает в ней интерес, но она не задает вопросов, а лишь быстро кивает и начинает закидывать товары внутрь. Мы ходим вверх и вниз по заброшенным рядам бок о бок. Как только тележки заполняются продуктами длительного хранения — консервами, протеиновыми батончиками, водой и прочим, — я направляю нас обратно к товарам первой необходимости. Ру берет туалетную бумагу, а я приседаю на корточки и осматриваю широкий ассортимент средств женской гигиены, которые могут ей понадобиться. Вариантов слишком много, но вместо того чтобы спросить, что именно ей нужно — потому что я хочу сделать это сам, — я начинаю закидывать по одной упаковке каждого вида в уже переполненную тележку.
— Э-э, если только ты не знаешь какого-нибудь другого многоцелевого применения для них, то они нам не понадобятся, — говорит она, замечая, что я делаю.
— Почему нет? — в замешательстве спрашиваю я, поднимая коробку с какими-то блядскими «супер»-тампонами.
— Ну, у меня не было месячных с тех пор, как мне поставили спираль четыре года назад.
— Что, блядь, за спираль? И куда ты ее ставишь? — Я щурюсь, сканируя ее тело, словно могу найти ответ где-то на ней.
— Противозачаточные, — вздыхает она, закатывая глаза; она забирает коробки и забрасывает их обратно на полку. — И их вводят… ну, знаешь, внутрь тебя.
— На самом деле, не знаю. Вводят куда? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней и пригвождая ее своим взглядом. Судя по розовому румянцу на ее щеках, я знаю, что она собирается сказать, еще до того, как она это произносит.
Ее смущение быстро перерастает в раздражение в качестве защиты; она вытягивает шею, чтобы встретить мой взгляд в лоб, как маленький зверек, смотрящий в глаза хищнику.
— Туда, куда тебя это не касается, мудак.
Схватив ее за поводок и дернув, чтобы сократить расстояние между нами, я прижимаю ее к своему телу и надвигаюсь на нее, заставляя грубо врезаться спиной в полку позади.
— Я бы сказал, это касается меня в огромной степени, детка.
Любая язвительная ответка умирает у нее на языке, когда что-то с грохотом падает на пол в нескольких рядах от нас, вырывая нас из нашего интимного момента.
— Чт-что это было?
— Тшшш, — шепчу я, хватая ее и пряча себе за спину. Я медленно поворачиваюсь по кругу, осматривая концы рядов в поисках того, что — или кто — издал этот звук. Лед скользит по моей коже, когда я слышу это. Низкое, хриплое рычание становится громче, ближе к нам, но мы их не видим. — Нам нужно, блядь, возвращаться к грузовику, пока они нас не заметили.
— Хватай тележки и пошли, — шепчет она в ответ; паника сквозит в ее голосе и в том, как она цепляется за мою рубашку, словно за спасательный круг.
— О, ебать! Это реально, блядь, происходит, да? — говорит Ру, паникуя и задыхаясь, пока закидывает награбленные припасы в кузов грузовика.
Разберем всё позже. Сейчас нам нужно уносить отсюда ноги.
— Ага.
Хотел бы я сейчас сказать какие-нибудь мудрые слова для нас обоих, но я понятия, блядь, не имею, как всё это возможно и как это объяснить. Всё, что я знаю, это то, что какие-то реально мертвые уебки гуляют по шестому ряду, как в обычный день шопинга.
Я больше ничему не доверяю. Чего доброго, мне скоро скажут, что вампиры и единороги, блядь, захватывают мир.
Двери грузовика захлопываются в тот самый момент, когда ходячие трупы вываливаются на парковку.
— Жми, жми, жми!
Я не теряю ни секунды, завожу двигатель и давлю по газам. Колеса секунду буксуют на месте, прежде чем мы срываемся, как ракета, с дрифтом вылетая на главную дорогу, ведущую из города.
— Как так вышло, что ебаный продуктовый кишит мертвецами, а в закусочной всё шло своим чередом? В этом нет никакого смысла! — кричит Ру, вцепившись в спинку своего сиденья, чтобы увидеть то, что я вижу в зеркале заднего вида. Пока мы несемся по дороге, из леса выходит всё больше мертвецов.
— Пристегни свой ебаный ремень, — рычу я; в моем собственном голосе сквозит паника, которую я сам не узнаю. — Я увожу нас отсюда.