Как легко было идти с ним за руку сейчас, когда я всё знаю.
Он с минуту порылся в полке, и наконец достал мне зубную щётку, за что я была ему очень благодарна. Он тактично вышел из ванной комнаты, закрыв дверь.
И вот, когда я пришла к нему на кухню, то уже чувствовала себя человеком. На часах шесть утра.
– Дима, что ты творишь?! – шепотом возмутилась я, наблюдая за тем, как он ложкой хочет разбить яйцо.
Парень испуганно замер.
– А что не так-то?
– Ты как собираешься жить, когда переедешь в институт? Ты же готовить не умеешь!
– С тобой, – довольно улыбнулся он. Я распахнула глаза: о как.
История снова повторилась: Дима смирно сидел на стуле, пока я жарила оладушки. Всё это время я чувствовала на себе взгляд, и понимала, что мы улыбается вместе.
– Хочешь попробовать? – спросила я у него.
Дима с энтузиазмом двинулся ко мне, не понимая, что у этой фразы два смысла.
Я вновь перехватила его руку и впихнула в неё поварёшку.
– В смысле? – не понял он. – Попробовать приготовить?!
– А ты что думал? – рассмеялась я.
Я поставила Диму перед плитой, а сама встала рядом с ним, продолжая держать его руку. Удивительно, но ему удалось не пролить тесто для оладушек.
Мы взяли себе совсем немного, потому что я готовила на всех. Процесс не занял много времени, поэтому вскоре мы снова были в комнате Димы и уплетали оладушки.
Я хотела сесть на пол, но Зорин настоял на том, чтобы я села на кровать.
– А может мне так удобнее? – хмыкнула я.
– Ты выглядишь так, как будто удобнее всего тебе будет поспать, – в тон мне ответил он.
Парень подошёл к мольберту и, недолго думая, придвинул к себе стул.
– Не против? – спросил тот, взявшись за кисть.
Я улыбнулась ему в ответ. Я ведь ещё не видела, как он рисовал. Поэтому села поудобнее, готовая не только рассказывать ему о своих чудесных похождениях во сне, но и любоваться им.
Пока я описывала ему свой сон в самых ярких красках, его лицо было максимально сосредоточенным. Но как бы он не старался, у него не получалось быть совсем каменным: глаза то и дело распахивались, губы замирали в немом «ого».
Некоторые моменты, такие как вопросы Кости о моём страхе, я тактично вычеркнула из моего повествования. Это ведь не ключевой момент? Вовсе нет. А это значит, что Диме его знать не обязательно.
***
Дима
Её голос был похож на щебетание птички. Я понимал, что слушать её голос и слушать её рассказ - это две абсолютно разные вещи. Поэтому я изо всех сил сосредоточился на смысле её слов, а не на их звучании.
– И ты представляешь? Он начал мне этими ножницами угрожать, намекнул, что они не только для скотча, ну а я со страху эту дрянь и выпила. И опять вырубилась! Ты мне ещё сказать что-то тогда пытался…
Я поджал губы, чтобы скрыть улыбку. Если бы не суть её слов, я бы мог подумать, что передо мной сидит сестра и беззаботно о чём-то болтает.
Украдкой я взглянул на неё: она очаровательна. Но тут же я нахмурился:
– Погоди, ты что, вырубилась во сне? В смысле, ещё раз уснула?
Катя задумалась.
– Ну, получается, что да. А что? – беспечно спросила та. Я пожал плечами: действительно, уснуть во сне - что такого?
Она не стала пересказывать мне мной же рассказанную историю обо мне же (звучит так, как будто я самодовольный человек), но с каждым её словом её речь становилась всё менее связанной и более медленной.
– А чем всё закончилось? – прошептал я, когда она замолчала.
И, когда ответа не последовало, я выглянул из-за мольберта.
Спит. Спит, как ребенок.
Я вздохнул, а затем умиленно улыбнулся и достал плед, чтобы её накрыть, а затем максимально тихо сел обратно.
Решение пришло в мою голову мгновенно, и я отложил мой мольберт с заготовкой в сторону, меняя его на новый.
Рисовать её оказалось также легко, как и быть рядом с ней. Мне хотелось передать в этом рисунке всё: каждый кудрявый локон, изгиб губ, веснушки на её носу, изредка подрагивающие ресницы.