Офицер поймал себя на том, что держится свободной рукой за сердце. Потерять всех родных буквально за считанные дни- Катин рассказ звучал, словно страшная байка, но тем страшнее он был, чем реальнее.
- Сколько тебе лет, Катя?- дрогнувшим голосом спросил Илья, чувствуя, как дрожит что-то у него внутри.
- Девятнадцать. А вам?
- Двадцать девять,- глухо проговорил Морозов и замолчал.
Росло, расширялось, теснило органы и кости странное, новое чувство, противное, липкое ощущение ужаса, неоценимой потери, чего-то необратимого, жуткого. Илья потер пальцами ключицу, но чувство никуда не исчезло, а задавило комом в горле и ударило плеткой по глазам.
- Знаете, я вам скажу так,- властным тоном продолжила Катя. Звук ее сильного гудящего голоса резал Морозову слух.- Никакой нет разницы, вот что я думаю. Я раньше думала, что красные- плохие, а вы- белые, вы- хорошие. Но черта с два,- губы ее искривились в усмешке.- Вы одинаковые все. Думаете, сказали бы вы, что вы- красный, я бы не привела вас сюда? Привела бы. Потому что никакой разницы больше нет.
Она шумно выдохнула через рот. Илья глядел на нее умоляюще, но не смел прервать. Он понимал, что сейчас, в этот самый момент, в разрушенном брошенном городе он услышит наконец-то ту истину, которую искал всю свою жизнь. Он услышит ее не из уст умных генералов и прирожденных стратегов, не из уст пронырливых идеологов-большевиков; он услышит истину без брызг слюны и выпученных глаз, без всякой задней мысли и политического расчета. Он услышит истину, которая томила его вот уже шестой год, с самого первого дня, как уехал он на фронт.
- Есть, Илья Владимирович, одно большое,- хрипло продолжила Катя, впиваясь глазами в лицо Морозову.- Одно большое и вечное. И оно должно быть большим и вечным для всех. Но вот люди начинают делить что-то маленькое и призрачное- делят, так старательно, так много проливается крови- и вот за этой-то дележкой и исчезает то самое большое. Мой брат, Вася, встречался с девушкой, Наташей, он ее любил и хотел уже предложение сделать. А ее убили. Белые. За что убили? Пришли квартироваться, она пустила, увидели у нее какую-то там брошюру, вроде как, она на ней рыбу чистила- и убили. Звери. Звери, и вы, и красные, и синие, и бордовые, и все, вы все- звери.
Она выплюнула последнее слово и замолчала, продолжая гипнотизировать Морозова. Тот обхватил голову руками, чувствуя, как мутнеет в глазах, как бьет по живому та самая истина, которую он так ждал и которой так боялся.
- Прости, Катя,- прошептал Морозов, с трудом поднимая на нее воспаленные красные глаза. Катя вдруг вздрогнула всем телом, выронила сигарету и вскочила на ноги, широко распахнутыми своими ланьими глазами глядя на офицера.
- Прости, Катерина, прости, что испортили твое детство и юность,- Илья помотал головой, прогоняя призраки воображаемых картин всех этих нелепых, ненужных смертей.- Я сам это понимаю. Я сам уже не белый и не красный. Просто красные мне кажутся еще большим злом, поэтому я- за белых. Но Катя, прости же, и тех, и других, и меня прости…
Маленькое бледное личико сморщилось, пухлые губки искривились- натужно как-то взревев, как раненый зверь, метнулась Катя сначала прочь из комнаты, растирая слезы грязными серыми руками, а потом бросилась к Морозову, прижалась к его хрипящей груди, зарылась лицом в расстегнутую гимнастерку и неслышно заплакала, комкая его одежду в гибких тонких пальчиках.
- Не бросай… не уходи…- шептала она ему в грудь, прижимаясь мокрым лицом и оставляя темно-зеленый расплывчатый след на одежде. Морозов рассеянно гладил ее черную растрепавшуюся косу, целовал белую ровную полоску пробора, другой рукой нежно прижимал молодое дрожащее тело к своему.
- Не брошу, не уйду,- шептал в ответ Морозов, чувствуя, как что-то другое открывается в нем. Весь тот поток человеческого разом хлынул в его распахнутую, размягченную этими горячими слезами молодой девочки душу; все то, что хотел, но не мог чувствовать белый офицер, пролилось орошающим дождем на ссохшуюся потрескавшуюся почву. Удобряла скудную землю эта вселенская тоска, удобряла ее эта вернувшаяся способность сострадать и понимать другого человека, чувствовать его так близко…
Катя резко отпрянула от Морозова и поглядела ему в лицо. Она вся блестела от слез, выпирающие ключицы подпрыгивали от подавляемых рыданий, кривился пухлый темный рот. Вдруг она встала на носочки, каким-то новым, страстным, отчаянным взглядом обвела всего Морозова с ног до головы и, обхватив мокрыми маленькими ладошками его грубое шершавое лицо, притянула к себе и поцеловала.
Морозов опешил поначалу, но не столько от поступка Кати, сколько от ужаса перед охватившим его сладким, тягучим ощущением. Он быстро отпрянул губами, но обеими руками прижал Катю еще сильнее к себе за тонкую гибкую талию. Кровь ударила ему в голову, в сердце тяжелым горячим напором; пальцы задрожали, поглаживая ее худенькую спинку, поднимаясь по колючей шерстяной ткани платья выше, к шее, обхватывая ее, притягивая к себе. Илья блуждал голодным задумчивым взглядом по мокрому от слез личику, натолкнулся на ее взгляд- прямолинейный и отчаянный, жадный взгляд, до жизни жадный, до ощущений, которые забирала у нее одно за другим война. Офицер нежно поцеловал ее в самый кончик вздернутого носа.