Кровать в спальне была узкая, низкая, оттого сильно мерзла и дрожала Катя всем телом, и теснее прижималась к Морозову. В мятом цветастом постельном белье копошились клопы, особенно много их было в подушке и одеяле. Илья курил, глядя на замершую в безмолвном великолепии хрустальную люстру- последний оплот той уютной и красивой жизни, которую он когда-то отстаивал от красной лихорадки идей всеобщей уравниловки. Люстра сверкала в сочащемся из окон лунном свете, и изредка влетавший в комнату сквозняк заставлял поворачиваться и вздрагивать чуть припыленные стекла.
«Кто здесь жил?- думал Морозов, обводя глазами всю комнату. Обои уже были местами подраны, дверцы шкафа- сломаны; оттуда вываливалось всякое барахло, видимо, оставленное впопыхах бегущими хозяевами.- Кровать узкая, как девичья. Ну да, вон там и трюмо. Наверное, молодая, а может, и красивая тут жила девушка. Ходила посидеть с подругами, ходила в театр, кружила парням головы, а они и рады стараться…»
Он покосился на Катю. Она не спала, замершими глазами глядя куда-то в пустоту, и о чем-то, видимо, рассуждала сама с собой, шевеля губами. Черные волосы нежными волнами разметались по кровати, по выдыхающей хрипом груди Морозова. В свете луны казалась она ему куда старше своих девятнадцати лет; думалось Илье, что видит он сейчас не ту Катю, что привела его в эту холодную квартиру, а Катю в будущем.
«С ума сходит»,- заключил про себя Морозов, слыша обрывки ее несвязного бормотания. Он слышал такое, когда лежал с огнестрельным ранением в ногу в больнице в одной палате с еще пятью солдатами. Один из них поступил в палату позже остальных, был поначалу молчалив и угрюм; на фоне контузии, видимо, развился у него какой-то бред, стал он сначала бормотать себе под нос, а потом кричать по ночам. Когда однорукий солдат с ближайшей к нему койки разбил кружку, контуженный вскочил на кровать и заревел в голос, застучал кулаками по постели, и неистово, нечеловечески кричал, обращаясь к осколкам кружки на полу:
- Ложись, Макарыч! Ложись! Сейчас рванет! Беги, ребята! Прочь!..
После этого случая контуженного забрали два санитара, и больше Морозов его не встречал.
Страшно ему было за Катю. За эти несколько часов знакомства Илья успел привязаться к ней тяжелой, нежной привязанностью- оттого ли, что смогла разбудить она в нем давно утраченное, оттого ли, что была по-своему прекрасна, оттого ли, что была она единственным человеком, которого видел Илья за долгую неделю своего пути домой в одиночестве?.. Он протянул руку и тыльной стороной ладони погладил ее пылающую персиковую щеку, не удержался и прижался к ней сухими губами. Она вздрогнула, удивленно поглядела на Морозова, но тут же опомнилась, обвила ручками его шею и уткнулась носом в плечо. Офицер тяжело вздохнул, чувствуя, как медленнее и тяжелее начинает биться его сердце от ощущения близости, нежности и тепла женского тела.
- Как ты оказался тут, у нас?- прошептала Катя, щекоча губами плечо Ильи.
- Я шел. Я очень долго шел, кажется теперь, что всю жизнь,- Морозов потер глаза.- Я бросил воевать. Мне так это надоело. Я хочу домой, поэтому и пошел, но пошел- куда глаза глядят.
- Что же ты никого с собой не взял?
- А некого. Где они, люди надежные? На глаз не определишь. Однополчане- и те, как ты, Катя, говоришь, одни звери. Да и я не лучше. Только мне уже надоела кровяка эта, до того осточертела эта война, мать ее в колено, до того захотелось домой…
Домой. Морозов смаковал это забытое слово. На вкус оно было как парное молоко в воскресное утро, принесенное матерью или сестрой; молоко с коркой домашнего хлеба, и чтобы первые рассветные лучи робко заглядывали в окна, и от них загоралось убранство родного дома желтыми, красноватыми цветами. Теплым было это прекрасное, нежное слово.
- А где твой дом?- спросила Катя, приподнимая головку. Морозов повернулся к ней. Длинная шелковистая прядка упала ему на щеку, змейкой сползла по шее.
- На Урале. Слышала ты про Урал, Катя? Большая река.