Катя увела запыхавшегося вспотевшего Морозова в самую глубь. Под голой старой березой с искривленным стволом, внутри прямоугольника, огороженного самодельным неровным заборчиком, располагались пять ровных могил, три из которых явно были еще сравнительно свежими. У всех были простые деревянные кресты, и только у одной- достаточно дорогостоящий, видимо, могильный камень, с барельефом в виде лица женщины, властно глядевшей на Морозова красивыми, холодными глазами.
- Бабушка,- коротко пояснила Катя, расстегивая свое пальто. Она схватилась было за принесенную лопату, но Илья остановил ее, сам взялся за тяжелую работу. Пока он копал, стуча острием о ледяную землю, девушка опустилась на колени и гладила сгорбленными, голыми пальцами замершее лицо брата. Морозов слышал ее нежные причитания и видел добрую, дрожащую улыбку, блуждающую по ее как будто бы одухотворенному лицу, и думал о том, что если не сейчас, то потом непременно проявится давняя травма, и девушка навсегда останется безумна.
- Готово,- сипло проговорил он, с трудом разгибая затекшую спину. Вместе они подтянули брезент с трупом и спустили в могилу. Лицо Кати приняло прежнее сосредоточенное и торжественное выражение. Она взяла в руку ком земли и бросила сверху на труп. Морозов стоял рядом, опираясь на лопату и тяжело дыша, но не смел прерывать Катиного внутреннего монолога с братом.
- Я их всех потеряла,- каким-то колючим, жестким голосом сказала Катя, резво поднимаясь из ямы. Илья заработал лопатой, стараясь не глядеть в злые, отчаянные глаза молодого парня. От земли пахло чем-то влажным, пряной листвой и талым снегом. В отличие от вчерашнего, этот день выдался удивительно теплым, почти что весенним. Морозов вновь стал угрюм, погрузившись мыслями в свой план по возвращению домой. Где-то здесь, он знал, была железнодорожная станция, и Катя наверняка могла отвести его… он уже не стал возражать, когда она, сбросив с плеч огромное пуховое пальто, стала кидать руками и толкать ножками землю. Глаза у нее были красные и ярко-ярко блестели на мраморном худом личике.
Вдруг, откуда-то сбоку поднялась стая черных, как уголь, ворон. Слившись воедино в один плотный быстрый рой, пересекли они хмурое небо над головой Морозова и Кати, истошно надрывая хрипящие глотки. Илья бросил лопату и, толкнув Катю за спину, вытащил из кобуры пистолет.
- Ты чего?..- прошептала девушка, цепляясь пальцами ему за пояс. Офицер молча выкинул в сторону вторую руку и потряс указательным пальцем. Сердце его заколотилось так громко, что, казалось, на все кладбище слышен был его стук. Морозов напряженно вглядывался в ту сторону, откуда вспорхнули вороны- они с Катей явно здесь были не одни.
- Илья!- вскрикнула Катя, с неожиданной силой вцепившись ему в плечо и повалив Морозова наземь. Засвистели пули, послышался грозный окрик:
- Руки вверх! Руки вверх! Белый, руки вверх!
Морозов, грязно выругавшись, перекатился по земле. Катя лежала, закрыв затылок руками и страшно выпучив на него глаза. Илья, не вставая с земли, выстрелил пару раз, к своему изумлению, попал- кто-то натужно охнул и выругался в ответ еще грязнее. Послышался топот приближающихся ног.
- Катя, ползком!- рявкнул Морозов, вскакивая на ноги. Тут же то место, где совсем недавно лежала его голова, взрыхлили пули. Катя, тихонько пискнув, заработала локтями и коленями, переползая через могилы родственников к оградке.
Красный- молодой человек примерно одного возраста с Морозовым, с красивым, длинным лицом и торчащими пшеничными усами грозно надвигался на Илью, вытянув вперед руку с пистолетом. Морозов снова прыгнул в сторону, за секунду предопределив направление выстрела; опять же не глядя, выбросил влево руку и открыл огонь. Пот застилал Морозову глаза, он с силой начал моргать, приподнялся на локтях- красный с пшеничными усами стоял, покачиваясь, придерживая рукой раненое бедро. Из разорванной штанины текла огненно-красная кровь. Он оскалил зубы в безумной болезненной улыбке.
- Сукин ты сын,- рыкнул он на Морозова, вскидывая руку с пистолетом, но не успел. Илья разрядил обойму ему меж глаз, стрелял, не обращая внимания, что от красивого вытянутого лица красного осталось лишь одно сплошное розовое месиво. Мерзко и страшно ему было, но палец, без устали жавший на курок, не подчинялся воле. Уже и патроны кончились давно, а Морозов все стрелял и стрелял, шепча слова детской молитвы искривленным набок ртом:
- Господи, прости… господи, помилуй душу грешную…