На глазах Олечки появились крупные слезы. Она густо покраснела, шморгнула носом и промямлила:
- Я… я… это… от шефа пряталась.
Зависла неловкая пауза. Директор уставился на подчиненную изумленными глазами, хватал ртом воздух и недоуменно размахивал руками. Позже он пришел в себя и расхохотался.
- Оля, Олечка, что Вы так, девочка милая… Ну, отпросились бы по-человечески, я бы Вас с легкостью отпустил пораньше. Не конец же света. Ничего ведь не горит в настоящий момент. Я понимаю, сам молодым был. Кровь бурлит, так сказать, душевные вибрации… Дело юное, свободолюбивое. Весна!
Оля зарыдала еще громче и, судорожно всхлипнув, как маленький ребенок, тихо пропищала:
- Страшно!
ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО
Без преувеличения и ложной скромности могу во всеуслышание заявить о своем таланте: со мной все время стремятся разговаривать незнакомые люди. Могут просто в метро подойти, магазине, общественном туалете и начать философскую беседу. Думаю, моя душа для незнакомцев намазана душистым медом. Бомжи рассказывают, как они ходят пешком через всю страну, доморощенные экстрасенсы предсказывают будущее, дембеля вещают о службе, таксисты изливают интимные подробности блудливых похождений, старушки болтают о новом поколении лодырей, акциях в супермаркете и политике. Сектанты, цыгане всех мастей, блогеры, пранкеры, старообрядцы, шизофреники… все преследуют меня в безудержном порыве. Даже алкаши, у которых горят колосники с утра, напрочь забывают про похмелье, остаются со мной и что-то рассказывают. Истинный дар, скажу я Вам! Однако в каждом гении зарыта боль бытия. По натуре я человек слабохарактерный. Робкий, всем угождающий. Глаза у меня затаили дикий испуг перед круговоротом мироздания, спина податливо согнута. Видимо, чувствуют обиженные судьбой, что рявкать в ответ не стану и выслушаю покорно. Вот и присели на хвост, разлимонились.
Меня невероятно, сладострастно любят бомжи. Беззаботная шушера дворянско-дворовых кровей буквально одолевает меня на каждом шагу! Где бы я ни стояла, ко мне обязательно подойдет ароматный аристократ и потребует сигарет, денег, телефон на минутку, а после начнет экзотический разговор. Более того, они настолько навязчивые, что приходится просто разворачиваться и уходить с постной миной. Спокойно покурить на улице стало невозможно: когда вижу бомжа, направляющегося в мою сторону - тушу сигарету и даю деру. Видимо, так и брошу рано или поздно.
Начиналось все вполне безобидно. Мы с друзьями в детстве, словно предсказывая мое безропотное будущее, играли в опустившихся бомжей. Странная это была игра, но нравилась нам до помешательства. Мы валялись вальяжно на травке и голосом, будто у нас изжога и отрыжка, рявкали, что желаем выпить и закусить незамедлительно. Зимой дело доходило до крайности. Мы специально мерзли в пижамах на балконе, радовались черствому куску хлеба и спали на полу в обнимку с собакой. Длилось это непотребство до тех пор, пока мама не заметила. Далее пришлось действовать скрытно, не привлекая внимания цивилизованной взрослой публики. Я надевала самый старый халат на даче и блестяще изображала пьяную вдрызг ханыгу, приседала на корты с кульком семок, предлагала восторженной детворе направиться в рюмочную и станцевать под блатняк. Это был грандиозный успех! Звучали овации, аплодисменты и крики «Браво!» и «Бис!».
Дальше судьба и вовсе изогнулась кренделем. Я постоянно просила у родителей собаку, но мне упорно отказывали. Отринув взрослую глупость и моральные принципы, я завела себе «домашнее животное» за гаражами. Животным этим стал субъект безродного происхождения по кличке Васька Шалый. За колбасу и батон он покорно позволял себя учить русской литературе, письменности и рисованию. Васька этот был бородатым, безобидным мужиком, постоянно обитавшим на лестнице около трансформаторной будки. Какая-то старая, изъеденная молью шапка, изношенные лохмотья на тощем теле. Он делил добытый честным трудом кусок батона с дворнягой, что-то тихо ей шептал в лохматое ухо и нежно гладил бок. Звали этого завшивленного пса Бобиком, но мой несчастный друг величал его «Боб-мокрый нос-соленые уши». Каждый раз, заметив меня, он сердечно улыбался, светился бархатной лаской. Глаз добрее, чем у Васьки, я никогда больше не встречала в жизни. Так тепло обнимал взглядом, что щекотало в носу, и наворачивались слезы. Прекрасное это было зрелище, скажу я вам! Как ел этот Васька - ни одно перо не способно описать! Словно мать родную обнимал! С каким наслаждением бомж наяривал эту колбасу! Он откусывал ее большими кусками и жмурил глаза от удовольствия. Это было почему-то так трогательно, что я один раз чуть не разревелась от умиления.