Сущее дитя был этот Шалый. Дворянин по простоте своей, ангел сизокрылый. Чистой была и наша дружба. Погода стояла по-весеннему чудесная. Я прыгала на асфальте под пение птиц и пинала камешки под ногами. Запомнилось одно впечатление: вдруг слышу, как кто-то отчаянно шаркает каблуками. Поднимаю голову и вижу счастливого Василия в разноцветной майке, разодранных трениках и женских туфлях на каблуках. Идет наш дворянин с гордой посадкой головы, с благородным сиянием в глазах и восторженно приговаривает:
- Какие хорошие туфельки я отжал, Жанна д’Арк (так он меня называл, вдохновившись затейливостью моего имени). Беленькие, лакированные. Хоть под венец иди! Зацени, дева Орлеанская!
И улыбается так душевно, по-детски что ли. Как тут не прослезиться от нежности?
Не лишен был Шалый и амурных сантиментов. Как-то раз, выйдя в магазин за хлебом, я заметила, как Вася писал продавщице фломастером на окошке: «Я вас люблю, но не имею права. Бомж». А на лице сияла милая улыбка. Он был грязный, зловонный, съежившийся от холода, но такой влюбленный.
Закончил Вася скверно. В парке, неподалеку от нашего дома, нашли оторванное, синее ухо и знакомую до боли шапку. Сам горемыка пропал в неизвестном направлении, растворился в вечности. Бобик тоже исчез. Я долго страдала, не спала ночами, все искала своего «питомца». Когда я ревела в подушку в те дни, то перед глазами маячило яркое воспоминание. Как-то я отдала булочку Василию, а тот в благодарность прочитал мне красивый стих собственного сочинения. У меня в голове до сих пор крутятся последние строчки его нетленного творения:
«Обиды и злобу пора отпустить,
Людей всех простить, детвору покрестить,
А главное в жизни - животных любить...».
Как только не стало Васи - закончилась эра милосердия. Наступило подростковое неистовство, и все покатилось под откос. Гормоны плясали кадриль, сердце дремало. В моем дворовом зверстве было в ходу гадкое развлечение: мы бросали камни в безответных бомжей. Надо заметить, проказы наши не проскочили без возмездия. Однажды я проходила мимо высокого дуба, и мне на голову упал увесистый желудь. Сначала я решила, что это природа, но это были хохочущие маргиналы, совершающие дерзкий обстрел с поразительной точностью. Они категорически отказывались слезать с дерева, ревели на всю округу:
- Пока не подгоните водки для спасения души православной, мы будем сидеть здесь до вечера! Тащите, сопли малолетние, выпивон и закусь за все ваши чертовы развлечения.
Мы бесновались, но несли магарыч. На следующий день разгоралось новое сражение. Душа требовала свирепого реванша, клубилась каменной яростью. Я, держа в руке крупную купюру, подходила к жертве похмелья и завлекающе предлагала с коварным блеском в глазах:
- Мужик, если ты меня догонишь, то я тебе отдам все деньги.
За мной, держась за сердце и голову, прихрамывая и кряхтя от досады, гнались Вован, Хмурый, Дырка и Косой. Кто-то падал, кто-то задыхался в неравном бою. В общей сложности забегов в тот день случилось несколько десятков. Никто, естественно, ни разу не догнал меня в силу физической слабости и утреннего помутнения желудка. Столько лет прошло, а я все пытаюсь развидеть этот подлый марафон. Осознание того, что это занятие не из самых достойных, пришло гораздо позже, а вместе с ним мне на плечи лег тяжелый груз стыда и досады на собственную глупость. Всю оставшуюся жизнь меня преследовало осознание того, что тот жестокий и мерзкий ребенок, который смеялся, унося ноги от очередного раздраженного босяка, рос вместе со мной и сидит даже сейчас где-то внутри меня. Именно поэтому я со временем превратилась в брезгливую, избалованную сволочь. Даже ночью мне постоянно снились эти сомнительные «дворяне», мозолили глаза моей неумытой совестью. Сны поражали яркой, выпуклой достоверностью и глубиной фантазии. Словно шли мы с бабушкой на вокзал в толпе. На светофоре плотный поток людей остановился, и получилось, что мы встали возле двух бомжей. Один из них был довольно прилично одет, и даже пикантное амбре не портило воздух. Но вдруг он наклонился, и все поехало к чертям. Перед глазами распахнулась самая неприглядная картина. Я с ужасом заметила, что сзади на брюках у бродяги распоролся шов на всю мать. Моему взору предстал лохматый, кучерявый, грязный тыл. Оттуда, как черти из табакерки, вылетели со свистом его косматые помощники и принялись пинать меня, глумиться над беспомощностью и покорностью. Ад, да и только! Можете себе вообразить, какой измученной и измятой я просыпалась наутро!