Автоматная очередь интереса прошлась по интеллигентной натуре Сырникова. Он вспотел от напряжения, робко мямлил ответы и чувствовал себя виновным во всех смертных грехах. Репейникова возвышалась над столом и методично загибала пальцы:
- Учти, постельных утех не будет первые восемь месяцев. Я должна присмотреться к твоему поведению, проверить на вшивость. Готовить я не собираюсь. Рабовладельческий строй давно канул в небытие. Бытовые инвалиды - не моя чашка чая. Мне необходимы деньги для ухода за собой: косметические процедуры, нишевый парфюм, дорогостоящая одежда исключительно из натуральных тканей. Поверь мне, я знаю себе цену, не на помойке себя нашла. К тому же я - натура тонкая, исключительная, в некотором смысле, склонная к спиритическим сеансам и астральным путешествиям. Да будет тебе известно, что я - лунные Рыбы, чуткий и трепетный цветок на теле мироздания. Меня надо пестовать и холить заботливыми руками без устали, без перерыва.
Монолог о собственной исключительности затянулся. Петр заскучал, и страшно захотелось дябнуть водочки. Однако в присутствии богини он не решался на подобный экспромт, кряхтел и мечтал о бегстве. Добравшись домой, Сырников с наслаждением рухнул на кровать и перекрестился. Он страшно устал, чувствовал себя выжатым до основания. Глаза слипались, тело странно обмякло. Он уже почти заснул, как вдруг услышал сигнал входящего сообщения. Мужчина включил телефон как в тумане, но тут же погрузился в объятия Морфея, так и не дочитав письмо до конца. Пелена спасительного покоя накрыла измученное тело.
Рано утром раздался телефонный звонок. Петр вскинулся на кровати и схватил спросонья трубку.
- Петя, что случилось?
- Мария? Это ты?
- Конечно я! А что, ты ждал другую женщину?
- Нет, что ты, что ты. Просто еще не совсем проснулся, не осознал.
- Не осознал меня? Как можно подобное говорить даме? Святая простота! Однако вопрос по существу: почему ты вчера вечером не ответил на мое сообщение?
- Эмм, извини, я... это самое... устал вчера предельно и так и не зашел в сеть. Погода снежная, располагала к отдыху. Развезло ненароком. Прошу прощения, виноват.
- Зачем ты врешь, кривишь душой? Ты просмотрел сообщение и оставил его без внимания! Как можно быть таким невоспитанным?! Ах ты, невежа, негодяй!
- Правда, посмотрел? Прости, вероятно, не осознал вполне, провалился сразу в сон.
- Какое равнодушие! Эгоизм высшей пробы! Ты - черствый, бездушный мужлан! Солдафон без капли совести! Я не спала всю ночь, мучилась от твоего пренебрежительного отношения.
Петр побледнел, скукожился и виновато пробормотал:
- Видит Бог, не было злого умысла в моем поведении. Слабость, годы взяли свое, метель…
Маша взревела в трубку:
- Да я тебя так отметелю - костей не соберешь, безучастный ты человек, амеба в апатии. И последний вопрос. Тот самый, который мне не давал покоя все утро, сушил тревогой сердце: почему, как только ты проснулся, ты не ответил на мое любовное послание?
- Машенька, ты же меня разбудила… Я еще не вполне…
- Будь ты навеки проклят, неблагодарная сволочь! Всю душу мне истрепал! Так вот ты каков - северный олень! Проявил нутро гнилое во всей красе. На мой неподдельный интерес ты только строишь из себя вату сахарную. Глухой ты тетерев, бесчувственный дупель. Недаром ты родился в год свиньи. Был мне дан знак свыше - проморгала. К тому же неспроста мне снился сон накануне, что я держу тебя на руках как младенца. И орешь в голосину, и выбросить жалко. Хряк ты торжествующий с толстой шкурой! Ты, ты…. Ах, прощай, прощай! Видеть тебя не желаю!
Раздался щелчок и сирена затихла. Петр сидел весь мокрый, взъерошенный, словно побитый мокрыми тряпками. Сердце подкатывало к горлу, в глазах рябило. Осенив себя крестным знамением, Сырников упал на подушки. Схватившись за голову, он взвизгнул в жарко натопленный воздух комнаты:
- Интересная женщина… хотя нет, не то слово… экзальтированная личность. Мечта погребенного поэта! Серебряный век, ретроградный Меркурий, неоплатонизм, религиозная философия, мистический аффект. Свят, свят, свят. Храни, Господь, мою душу!
ФАЛЬШИВАЯ НОТА
Роман Дмитриевич Матусов настолько любил музыку, что в скоротечности человеческой жизни его больше всего страшила и повергала в уныние лишь одна вещь: после того, как все закончится, он, выходит, больше никогда не сможет услышать свои любимые мелодии. Пока жив, мужчина жадно поглощал великие произведения, трепетал от восторга и никогда не мог насытиться.
Он был одиноким музыкантом тридцати пяти лет, играл в симфоническом оркестре. В свободное от работы время Матусов сочинял музыку. Коллеги отнюдь не радовали. Пошлость коллектива больно ранила чувствительную натуру, плевала в душу с сатанинским размахом. На сцене все были культурными небожителями. На самом деле, все без исключения музыканты презирали зрителей, а после спектакля они устремлялись в бар, чтобы нажраться в говно и пуститься в блуд. Лицемерие процветало. Улыбки в лицо молниеносно сменялись плевками в спину. Высшим шиком считалось артистическое жульничество - играть что-либо попроще и получать денег побольше. Высокая культура давно пала, потому что носители культуры выродились в жалких лакеев. Роману Дмитриевичу было стыдно за свою профессию. Свободно дышал он только в моменты долгожданного уединения.