Была у Матусова уникальная особенность. Он был очень чувствителен к звукам. Роман Дмитриевич писал экспериментальную электронику и имел высокую восприимчивость к эмоциям треков и аккордов. Он ярко слышал дыхание рядом проходящего человека, не мог ходить в кинотеатр или ночной клуб из-за громкости. Ему было очень сложно перестать думать нотами, заставить замолчать переливающиеся, словно живые звуки в голове, не слышать голосов и фантомных тембров. Музыканту нравилось, как тикают часы, как шевелится занавеска от слабого ветра, как дробно рассыпаются чьи-то шаги на верхнем этаже, стук собственного сердца, тихое бормотание холодильника где-то на кухне... Тишина - самая удивительная музыка на свете. Тишина, пропитанная дыханием жизни.
Матусов писал свои мелодии с шестнадцати лет. Он просто не мог ощущать музыку как обычные люди. Все вокруг слышали припев и куплет целиком, а он воспринимал лишь отдельные дорожки - вот бас красиво пошел, вот изысканная сбивка. Проклятье обостренной чувствительности преследовало музыканта всю сознательную жизнь. Помимо музыки Роман Дмитриевич серьезно интересовался кинематографом, литературой и философией. Его страшно раздражали грубые, невежественные люди, которые утверждали, что если пропадут люди искусства, то всем будет безразлично подобное исчезновение, а вот без хорошего слесаря жизнь загнется. Черт возьми, разве слесарь способен излечить душу и ум, возвысить сердце человеческое?! Дикари, сущие дикари!
Современная музыка приводила музыканта в уныние и вызывала тошноту. Он часто задумывался о том, что было бы интересно посмотреть реакцию Моцарта, Баха, Бетховена и других выдающихся музыкантов на примитивный винегрет. Сводить бы их в клуб, показать, как люди дергаются под биты, трясут пустыми головами под тяжелый рок. Наверное, половину из них одолел бы сердечный приступ. А что случилось бы с произведениями великих композиторов, если бы те жили в наше время? Какой стиль они бы признали достойным внимания? Что, если бы Моцарт попробовал бы себя в инди, Бах - в джазе, а Бетховен стал металлистом? Загадка… непостижимая тайна. Обидно, что мы никогда этого не узнаем. Когда Роман Дмитриевич лежал ночью в кровати и крутил подобные мысли в голове, сон пропадал до самого утра. В голове трепетали мелодии, идеи, неуловимые смыслы. Муки творчества - тяжкое, непосильное бремя для тонких натур.
С течением времени наш герой превратился в хронического отшельника. Ни родителей, ни друзей, ни братьев, ни сестер, ни животных, ни цветов, ни любимой девушки. Иногда, в дождливую погоду, он ходил в один и тот же бар неподалеку от дома, садился в самый темный угол заведения и медленно выпивал бокал любимого вина, прислушиваясь к пульсу жизни. Гул посетителей сливался с шумом дождя за стеклом, накрывал пеленой уютной нежности. И вот в один из таких выходов в свет кто-то неожиданно подошел сзади, нагло закрыл глаза ладонями и прошептал в ухо: «Угадай, кто?». Шепот был влажный, струящийся жаром. Роман Дмитриевич вздрогнул, но постепенно пришел в себя. От рук пахло сладким дурманом, медом, цветением весеннего сада. Взлетели белые лепестки, запели птицы. Незнакомка вдруг рассмеялась, видимо, поняла, что ошиблась. Пухлые розовые губы мерцали влажным соблазном. Она тихо извинилась и ушла в другой конец барной стойки.
Молодая девушка лет двадцати трех, такая милая и легкая, как полет ласточки, как дыхание весны. Она была не такая, как все: минимум косметики, облако светлых волос и огромные черные глаза, которые переливались каким-то неземным, потусторонним блеском. Вино вдруг стало горьким, люди слишком шумными. Роман Дмитриевич задрожал всем телом и осознал, что страшно боится ее потерять. Если она уйдет, то мир вокруг станет мутной, грязной лужей. Он понял, что упустить ее никак нельзя - это вопрос жизни и смерти. Матусов трезво оценивал свои шансы, понимал, что он для нее - старик, хоть и выглядит довольно моложаво. Обмирая от ужаса и желания, он попросил, чтобы бармен сделал ей самый вкусный и дорогой коктейль. Тот нагло ухмыльнулся, осклабился, но выполнил заказ. И тут она посмотрела на дрожащего Матусова, просияла улыбкой и только губами неслышно сказала: «Спасибо». Роман Дмитриевич ерзал на стуле, как опаленный огнем. Он не решался подойти к своей музе, но слышал ее музыку. Такую тихую, умиротворенную, полную юности и тепла. Небо распахнулось, вострубили ангелы, дождь за окном превратился в сияющий водоворот мелодии. Мученик вспыхнувшего чувства наблюдал за девушкой, не смея пошевелиться. Внезапно она поднялась, накинула на плечи длинное пальто и устремилась к выходу. Роман Дмитриевич пришел в ужас.