Сначала Оля вела скромно, а потом стала наглеть. Открывала холодильник без спроса, брала мамину дорогую косметику или духи, рыскала по стенке и полкам, как у себя дома. Ей не было дела до чужой собственности и личных границ. Оля была свободна. Мы пропустили момент, как тарелка супа из жалости переросла в постоянное требование внимания и благ. Она считала себя главной в нашем доме, давила своим бунтующим, властным авторитетом. В какой-то момент у меня пропали наручные часы, а кроме нее к нам больше никто не заходил. Я подумала на подругу, ничего ей не сказала, но и больше к себе не пускала, отстранялась от ее общества. Оля почувствовала охлаждение и не стала настаивать. Лишь черные, буравящие глаза горели презрением и обидой. Темная гордыня бушевала в этом маленьком, поруганном сердце.
Вскоре я узнала, что Оля нашла себе компанию, похожую на таких же маргиналов, как и ее предки. С тех пор она говорила со мной сквозь зубы, отворачивалась при встрече. Маленькая бунтарка делала торжествующий вид, что ей было комфортно и привычно в этой падшей среде. Оля часто напивалась, шаталась с грубыми, взрослыми парнями. Она бросила учебу, погрязла в болоте невежества. Да, это была уже не та девочка, которая верила в настоящую любовь и в то, что в мире есть хорошие люди. Она словно мстила миру, полностью разочаровавшись в нем. Черное море выплеснулось из берегов и затопило все лучшее, правильное, что с трудом пробилось к солнцу. Мне было больно. Больно за мое предательство (я вскоре нашла часы у себя за кроватью), за мою неспособность признать вину, за ее падение. Она была мне младшей сестрой, с ней было интересно разговаривать, она так необычно смотрела на вещи, хотела понять весь мир.
Однажды я встретила подругу на улице со странным мужчиной. Он был неприятный, развязный и наглый. С желтыми зубами и отвратительным запахом изо рта. Видимо, Оля правильно истолковала мое замешательство и вдруг приблизилась, злобно сверкнув глазами. Она предложила забыть обиды и поехать вместе на пикник с ее друзьями. Я была так рада внезапному примирению, что тут же согласилась, не обращая внимания на ее скверную компанию. Я словно ослепла от счастья и облегчения. Парни привезли нас в лес, напились и поставили страшное условие: либо мы соглашаемся разделить с ними порывы плоти, либо они избивают нас и бросают в незнакомом месте. Я, тихая, неиспорченная отличница, опешила и застыла от ужаса. Выхода не было. Что делать? Бежать? Спасаться? Губить себя? Все решила Оля. Она подошла ко мне и тихо, решительно сказала:
- Не реви. Я отдам им себя, а ты просто закроешь глаза и постоишь рядом. Это справедливо: у тебя ведь больше будущего, чем у меня. К тому же это моя вина: я знала, чем рискую, но подло отомстила тебе. Какой-то бес вселился в мое сердце. Прости. Сама виновата. Я достойна наказания. Тот, кто затронул тьму, тому нет прощения.
И я согласилась с ней, не возразив, не пытаясь оспорить жертву. После я ехала назад, и мне было так стыдно, так невыносимо больно, что раскалывалось сердце. Я чувствовала себя грязной, поруганной, словно это надо мной, а не над Олей глумились час назад. Моя подруга молчала до самого города. Она вышла из машины, не проронив ни единого слова. Больше я ее никогда не видела. Спустя всего пару лет Олю убили в пьяной драке. Я не знала подробностей, но я чувствовала тогда, словно рука, воткнувшая в нее нож, в какой-то мере была моей собственной.
На город плавно опускались сумерки. Женщины на скамейке долго молчали. Небо наливалось глубокой синевой, сгущалось и чернело. Вспыхнули, задрожав, фонари, зажглись первые звезды. Мария Родионовна вздохнула, покачала головой и произнесла:
- Да… моя бабушка оказалась права. Оля была настоящим солнцем. Солнцем во тьме.
ЖИЗНЬ НА СКОРОСТИ
Каждую весну, когда за темными окнами начинают реветь мотоциклы, Ире Столбовой становится невыносимо грустно. Она бежит из квартиры и идет в ближайший бар, где находит уши, готовые выслушать печальную исповедь. Так случилось и в этот раз. Напротив Иры сидел добродушный мужчина в спортивном костюме. Был он неказист и тщедушен, однако теплые, понимающие глаза согревали грустную незнакомку, призывали к прямой откровенности. Ира сидела на барном стуле, закинув нога за ногу, подпирая кулаком щеку. Уставший бармен протирал стойку, тускло слепили лампы. Искусственные цветы уныло свисали на стене. Пальмы в кадках кустились поникшей, разочарованной желтизной. Есть что-то потерянное, обреченное в опустевшем зале во время весны. Наконец, девушка тяжело вздохнула, оглянулась по сторонам и раскрылась, доверилась.