В таких условиях росло бедное дитя. Никто ее не жалел, все только попрекали куском хлеба и физическим уродством. Чем старше становилась девочка, тем больше усугублялось ее плачевное, одинокое положение. Друзей у Марины не было, братья и сестры ее избегали. Книги в доме не водились и считались высером интеллигентных мразей. Девочка просто сидела и целыми днями наблюдала за соседями в окне, тонко чувствовала переменчивую игру природы. Она могла определить приближающийся дождь лишь по легкому дуновению ветра в форточку, по пыльной истоме земли. Складывалось впечатление, что Марина, лишенная привычных развлечений детства, открыла нечто за пределами зримого мира. Она заменила знания обостренной чувствительностью, а обиду - добротой и смирением.
Девочка не ходила в школу, потому что мать боялась, что роковая тайна раскроется, а финансовый поток внезапно иссякнет. Анна Эдуардовна не разрешала Марине выезжать из квартиры без коляски. Маленькое окно в вечно темной комнате девочки, куда никогда не проникало солнце, было дополнительно завешено плотной, рваной шторой в те редкие, полностью одинокие минуты, когда Марина сбрасывала маску и превращалась в саму себя: слабую, истощенную, бледную, но почти здоровую. Девочка раскидывала руки, представляя себя птицей в голубом небе, и, хромая, танцевала под музыку, которую никогда не было слышно. Эта музыка играла внутри одинокого подростка. Подобные вольности отшельница позволяла себе лишь в то время, когда дома никого не было, то есть почти никогда. Редкие моменты счастья и свободы дарили ей куда большее наслаждение, чем зачастую радуют юных девушек новые платья. Собственно, платьев у Марины никогда и не было. Два спортивных костюма, доставшихся ей от старшей сестры по наследству, служили основными предметами повседневного гардероба. Мать считала, что нечего расходовать деньги впустую на человека, который почти никогда не выходит из комнаты. На улице же можно прикрыть огрехи одежды объемным пледом.
Кода Марине исполнилось восемнадцать лет, она не задувала свечи на торте и не праздновала день рождения в компании сверстников. Девушка отправилась с матерью на врачебно-трудовую экспертную комиссию получать инвалидность, чтобы ей платили пенсию. Анна Эдуардовна постоянно обещала дочери, что после того, как та официально получит инвалидность, все притворство обыденности, наконец, закончится, и Марина будет жить нормальной жизнью. Девушка мечтала все детство, как наступит этот долгожданный, светлый день, когда она не будет пригвождена к инвалидной коляске, сможет гулять, выходить из квартиры и жить своей жизнью. Но вот она получила инвалидность первой группы, и ровным счетом ничего не изменилось. Затворницу по-прежнему не выпускали из темной квартиры, потому что мать опасалась, что Марину увидят соседи или знакомые врачи, и семья лишится пособия. Марина очень любила маму, несмотря на несправедливое заключение в неволю. Любила так сильно, что не могла сопротивляться и огорчать. Но ей было так плохо и тяжело, что девушка глотала соленые слезы, не имея сил стереть их руками. Марина знала, что у нее просто не хватит духа протестовать из-за любви к матери. Убитая надежда не породила протест. Она лишь способствовала бессильному потрясению и апатии.
Марина долго и безмолвно сидела в инвалидном кресле, перебирая в памяти редкие моменты счастья, выпавшие на ее долю. Она вспоминала угасшего в пьяном угаре отца. Человек он был пассивный, безвольный, но сердце у него было доброе. Видя боль дочери, он вывозил ее в лес, подальше от людских глаз, учил кататься на велосипеде, возил на коляске в бесплатную музыкальную школу. Случалось это редко, но даже эти тусклые проблески человеческого участия служили самыми отрадными воспоминаниями в жизни Марины. Но глава семейства скоропостижно скончался, а дочь каждый день скучала по нему, и ей было некому высказаться о своей проблеме, потому что она понимала, что никому до нее нет никакого дела.
Мать в агрессивной манере, полной визгливой истерии, продолжала преувеличивать проблемы со здоровьем дочери. Так проходили лучшие годы жизни, созданные для любви, творчества, увлечений. Марина не выходила из дома без Анны Эдуардовны, всегда покорно сидела в коляске, бывала только в поликлинике, чтобы получить рецепты на лекарства или справки на льготы, или в храме. Даже в священном месте девушка скорбно сидела в коляске, делая вид, что она не ходячая. Люди смотрели с брезгливой жалостью на жертву судьбы и гордую мать рядом, предлагали помощь и деньги. Мать никогда не отказывалась, заискивала перед случайными благодетелями. Марина сжималась, чувствовала жаркую вину, мечтала поскорей убраться в безопасное место. Ту привычную, темную берлогу, где ее никто не увидит, и где ее, наконец, перестанут жалеть.