– Бедная моя девочка, как же я тебе сочувствую. Сама через такое прошла и все понимаю. Поверь мне, у тебя все будет хорошо! Выход есть, все обязательно станет лучше. Главное – не позволять себе думать, что ты хуже других, недостойна дружбы и любви. Отбрось эти мысли, разъедающие душу.
– Тебе легко говорить, мама. Ты счастлива, устроена в жизни, любима. У тебя все сложилось как в сказке со счастливым концом. Ты излечилась от этой скверны, встретила своего принца, успокоилась. К тому же ты была красавицей изначально. Я же – мерзкая образина, обезьяна сутулая. Я не могу ни смотреть на себя в зеркало, ни радоваться отражению, ни фотографироваться! Не могу пользоваться косметикой, смотреть в глаза человеку! И главное, ведь на кого не взглянешь, у всех кожа просто идеальная, одна я изрытая, как картофельная грядка. Как не страдать из-за этого, как не мучиться? Как не думать об этом? Дошло до того, что я себя ненавижу. Я ненавижу свою физиономию, свои маленькие глаза, огромные щеки без скул, губы как нитки и кривые, желтые зубы. Ненавижу свой узкий лоб и косматые брови, свой широкий нос грушей, синяки под глазами, короткие ресницы без изгиба. Все эти морщины, черные точки, пушок, прыщи, сухость и гной убивают меня, делают мертвой при жизни. Я презираю свой гигантский рост, свои огромные, широкие плечи без ключиц, толстые, короткие пальцы плебея с широкими ногтями, жирные руки, свою талию, которая попросту отсутствует, ненавижу свою треугольную грудь с темными сосками, слоновьи стопы и толстые лодыжки. Я могу перечислять бесконечно свое бесконечное отвращение к самой себе. Я просто хочу изменить абсолютно все, начиная с внешности и заканчивая внутренним состоянием.
– Прекрати, Инга. Такая молодая девчонка и разнылась как старая бабка в деменции. Людей отталкивают вовсе не твои незначительные физические изъяны, а подобный пессимизм. Кому нужна ворчливая брюзга? Любят только тех, кто принимает сам себя. Таких как ты, стараются избегать, чтобы не отравиться пессимизмом.
– Как же мне смотреть оптимистично на жизнь, как приблизиться к этим самым людям? Ведь все, что я слышу с тринадцати лет «Фууу, уйди от меня, прыщавая уродина, а то еще заразишь»?
Мать притворно зевала и уходила от последующего разговора. Старшую Семочкину очень угнетали подобные беседы. Она уже забыла о боли своей молодости, о предельном отчаянии и оскорблениях сверстников. Это было так давно. Сейчас мать хотела лишь одного: чтобы ее оставили в покое после тяжелого рабочего дня. Инга напоминала ей назойливого, себялюбивого комара, который предельно зациклился на том, что писк его отвратителен. Не нравится – лети на свежий воздух, ближе к реке, вдыхай мир полной грудью. Инга же пищала в тесном мирке своего одиночества. Пищала с надрывом и взыванием к жалости. Мать же жалела дворовых собак, жалела спитых забулдыг на паперти, рассыпалась состраданием перед замерзшими голубями за окном, но не замечала собственную дочь, которая жила без любви.
Проходили дни. Дни, щедро пропитанные тоской и влажным одиночеством слез. Инга росла, безрезультатно лечилась, страдала. В школе над ней насмехались, и это были не незнакомцы, а случайные друзья. Они просто не знали всю боль ее существования с таким лицом и телом. Инга ушла в себя, бросила тренировки, закрылась в покое собственной комнаты. Никто не пытался образумить отшельницу и вернуть в спортивный зал, хотя многие знали, что она подавала надежды. Одноклассники даже не догадывались о том, как Инга боролась внутри себя над выбором, какую ношу и боль выносила в каждодневном сомнении. Во всем был виноват самый заклятый враг – внешность. На самом деле девушка искренне радовалась общению с близкими, была очень предана и любила людей, с которыми общалась, но после того, как она смотрела в зеркало – эмоции пропадали, уступая место глухому бесчувствию и желанию спрятаться, уйти, затаиться.
Однажды Инга записалась к косметологу на очередную чистку лица, но за пару дней до визита все выдавила, расковыряла, и после у нее остались гнойные раны, которые больно щипали при каждом умывании. Нервное напряжение вылилось в череду бесконечных выдавливаний прыщей. Инга не могла сопротивляться. Расстройство привело к тому, что пальцы сами тянулись к источнику боли, желали уничтожить причину мучений. Инга тряслась, хотела вырвать себе пальцы, уйти от порочного саморазрушения. Все было тщетно! Длилась эта пытка больше трех лет. Инга чувствовала себя убитой, поверженной. Но люди вокруг просто крутили пальцем у виска и думали: «Ой, типичный подросток, переходный возраст. Накручивает себя по пустякам, потому что заняться больше нечем. Повзрослеет – навалится серьезная жизнь, быстро выбросит блажь из головы. Это всего лишь прихоть свободного времени – больше ничего». Но Инга не могла так жить. Проблемы с внешностью переходили в негативные эмоции. Она неосознанно делала больно близким людям, грубила, срывалась, отталкивала от себя. Жизнь казалась одним невыносимым, вязким туманом.