- Что смотришь? Бери, пока дают! Наяривай за компанию!
- Благодарю Вас, я уже поужинала.
- Ну, как желаешь. Любить, жрать и петь от души заставить нельзя. Это дело деликатное. Что ноздри кривишь? Начадили мы тут, верно? Нежные вы стали нынче, рафинированные. Дохнешь - в обморок упали, слово неосторожное брякнешь - волком смотрите. Мир перевернулся, сбзделся, можно сказать! То ли дело во времена моей молодости… Эх, раньше по шесть дней ездили в поезде: душа не было, все воняли, как смрадные козлы, дети визжали, по коридору бегали лишайные коты, хулиганы устраивали драки, а дед с нижней полки рассказывал, какая у него были блудливые подвиги во времена правления Сталина. Было время!
- Не говори, Ирка, жили во всю силу легких. Не то, что нынешнее племя душевных кастратов. Один раз помню, с дембелями довелось вагон делить. Так кочегарили, так дымили, что поезд словно ехал в обратную сторону. Незабываемая была поездка на нижней боковой полке у туалета в плацкартном вагоне, когда эти черти нажрались и портили воздух после казенного гороха и перловки. Спать спокойно солдаты не могли от осознания долгожданной свободы. Тянуло на подвиги и приключения. Память и чувство ответственности улетели в открытые окна поезда. Вдаваться в подробности не буду. Наверняка, каждая из вас сталкивалась с тем, что мужчина напьется и начинает говорить и делать откровенное скотство, которое вам неприятно. Я обычно не обращаю на подобные шалости внимания. Знаю, что проспится, очнется и сразу начинает извиняться и говорить, какой был дурак. Но этот случай был просто вопиющим, режущим душу. Смешалось все: пыльные матрасы, потные носки, алкогольное лихачество, оглушительные вопли. Кого-то проносили на руках по проходу, кого-то целовали взасос и заставляли кричать петухом. Ей-Богу, чуть копыта не откинула ближе к рассвету. Лишь под утро удалось задремать и немного восстановить остаток сил. Просыпаюсь разбитая, злая, готовая порвать всех на тряпки. И вдруг, о, чудо, царицы небесные, вижу пред собой лицо юного солдатика. Бледный весь, шатается, морщится от головной боли. Улыбку его до сих пор помню: кривую, вымученную, но чистую, как крылья голубки.
- Пардоньте, мадемуазель. Мы тут вчера малость перегнули палку. Нервы Вам, вероятно, измотали в хлам. Это самое… простите, выпимши были. Такое счастье навалилось, сами понимаете. Кто же тут устоит? Святой и тот падет в геенну огненную. Но и Вы не робкого десятка: не дрогнули, выжили на поле боя с блеском. Вот Вам за все страдания орден почета и уважения.
Краснея, обдавая меня перегаром, солдатик возложил на мою грудь зеленого крокодила из плюша, купленного на ближайшей станции. Крокодил этот был вульгарным уродом, но пришелся мне по душе. Это было очень неожиданно и трогательно. Пустячок, а запомнилось на всю жизнь.
- А что может быть лучше этих самых пустячков? Масштабом обычно прикрывают забористое вранье, правда же всегда таится в простых деталях. Чем проще памятники, тем больше на них проливается слез. Чем проще слова, тем сильнее они трогают. В шестнадцать лет в меня по уши влюбился сосед - одноклассник. Дело было летом. Бегал мой воздыхатель в темное время суток по частному сектору и рвал мне цветы. На него орали жильцы и кидались собаки, но букет всегда получался восхитительный. Потом мы долго сидели на перекошенной лавочке, целовались, обнимались, шептали друг другу жаркие слова. Закат румянился, подсвечивал золотом края облаков, а на балконе маленькая девочка наблюдала за нами из окна. Секса у нас не было, это первая любовь. А потом были шикарные мужчины с дорогими букетами, но никто из них так и не смог затмить трогательную простоту первого чувства.