Сложно посчитать ущерб, причиненный этими аспидами! Разбили дорогой сервиз, вазы, елочные игрушки. Шерсть оставалась везде: на одежде, на ковре, на мебели. Прыгали как слоны в брачный период, крушили дом все в лютом угаре. Нечисть! Я просто изнемогал в этой едкой вони и шерсти, умолял выгнать лохматых чертей с позором. Какое там! Всегда есть заполошные дамочки, которые с котами целуются, усы им устами полируют, но на всех вокруг орут за оскорбления «милых пушистиков». Мать с теткой так и говорили: «Оставь, Алеша. Что бы они ни натворили, милые неразумные твари… ни ранее, ни сейчас - мы своих питомцев ни на что не променяем. Как мурчат, как болезни лечат, как спинку гнут. Одно умиление!». Тьфу, пакость.
И вот саднит у меня незаживающей раной одно слово в сердце, вечное и нерушимое, отдающее в черепной коробке болью и отчаянием. И слово это «коты». Выслушайте же всего три случая из моего бытия скорбного. Случаи эти связаны, конечно же, с мурзатыми прохиндеями, которые погубили всю мою жизнь.
Представьте себе солнечное утро накануне Пасхи. Утро исключительное в своей красоте, чистой радости, предчувствии чуда. Живи, казалось бы, да радуйся. Дыши полной грудью, улыбайся весеннему ветру. Ручьи рвали цепкую хватку зимы, журчали с задором молодости. Душистая земля, звонкий жаворонок, синее небо - нет прекраснее кануна воскресения надежд. И даже мясо на обеденном столе томилось в ожидании праздника, сочилось нежностью. Свежину подкинул добродушный сосед, уважил просьбу матери. Лежал запеченный окорок на блюде, заботливо прикрытый салфеткой. Когда я видел эту горку на столе, то сердце мое приходило в сладчайшее упоение перед предстоящим событием. Однако не одного меня пленяло это ароматное искушение. Вышло так, что когда я сидел на завалинке, греясь в теплом дурмане солнышка, то воздух разрезал яростный крик «Маня, коты!». Затем последовали быстрые шаги, плач, причитания, топот удирающих лап, истошный вопль усатых мерзавцев. Вся эта вакханалия закончилась лишь тем, что коты исчезли из поля зрения на два дня. Впрочем, мясо тоже испарилось в неведомом направлении. Вражьи морды ретировались с непревзойденным проворством. Такова жизнь!
Второй вопиющий случай был связан с моей классной руководительницей Софией Давидовной Кацнельсон. Грузная, носатая дама в огромных очках небрежно сидела на диване в нашей столовой, описывала улыбающейся матери мои успехи и таланты. И все бы хорошо, но финал ее посещения вылился в драму. Опять раздался крик «Маня, коты!» и в проеме двери появилась тетка с красным лицом, трясущимися руками. Как выяснилось позже, Мурзик надул в сумку гостьи с проворным запалом, даже ус не закрутился! С тех пор меня презирали в школе, снижали оценки по делу и нет. Будущая карьера пошла под откос, таланты не замечались. Помнила София Марковна лишь одно: запятнанную репутацию своей сумки. Она мстила с ожесточением, женской злопамятностью. Недаром говорят, что в каждой женщине дремлет кошка и ведьма. Коты же выгревали бока на крыше и блаженствовали. Они провернули свою аферу и успокоились в сытой безмятежности. Еще бы, им не бледнеть у доски, не пресмыкаться! Вольные твари!
Последний случай добил меня своим вероломством. После этого события я покинул дом, хлопнув дверью. Иначе бы быть мне холостяком до конца своих земных дней. Послушайте же про эту хитроумную интригу, про это кощунственное коварство. Лет в восемнадцать появилась у меня возлюбленная. Была она гибкая, ладная, с озорством в карих глазах. Гнула меня как иву над рекой, мяла как резинового утенка. Такая была баловница, пером не описать. Можете себе представить, как я млел от счастья, когда согласилась моя Татьяна посетить наш дом. Коты тут же почуяли неладное, вздыбились, загорелись злобой в раскосых глазах. Мурзик моментально запланировал выгнать чужую душу, тем более воняла эта душа французскими духами. А для всякого кота вопрос чести - гнать подобных смердяков. Кинулся обормот к Таньке, зашипел гадом, запрыгал блудливым боком как бес. Но и та была не робкого десятка. Схватила каналью за ухо, крутанула и дала пинка под зад. Мурзик опешил от подобной наглости и затаил черную обиду. Обида эта трансформировалась ранним утром в отборную кучу на груди невесты. Тетка заметила конфуз первая, заломила белые руки и завыла привычной сиреной «Маня, коты!». Больше я Таню не видел. Впрочем, меня тоже не наблюдали в родном доме. Коты ликовали, женщины плакали.
С тех пор я избегал котов всех видов и мастей. Завидев хвост трубой на улице, я предпочитал обходить дом с другой стороны. Такое неприятие было сродни аллергии. Так они меня достали, так довели сатанинской прытью. Не понимаю котов. Не понимаю их потребностей, реакций, нужд, намерений. Ты им сердце нараспашку - они тебе гранату в ответ. Сами придумали - сами обиделись. Гнусная суть, подлейшая, непредсказуемая. Я с блеском выстроил личную жизнь вдали от этих демонов, наконец-то выдохнул с облегчением. Купил оберег от нечистой силы, амулет от нападения диких животных. И в тот самый момент, когда я искренне уверовал, что спасен, проскользнула в мою комнату жена. Мигает умильными глазками, растекается улыбкой, ластится.