Я поворачиваюсь и иду к ожидающей меня полуторке, а Синькин, дурачась, кричит вдогонку:
— Не извольте беспокоиться! Все будет в полной сохранности! Как в сберкассе! Тайна вкладов охраняется законом!
Я налегке вскакиваю в кабину полуторки и хлопаю по плечу пожилого усатого шофера:
— Вперед, на Кичкас! Не сегодня завтра мы покажем гитлеровским воякам кузькину мать
КИЧКАС
Но уже полчаса спустя мое боевое настроение резко пошло на убыль…
Полуторка промчалась мимо обширных садов совхоза имени Сталина, оставила позади Балабино, въехала в город, миновала вокзал, прокатилась по улице Карла Либкнехта — главной магистрали Старого Запорожья — и неожиданно притормозила.
Дорогу нам преграждал пестрый поток беженцев. Десятки тысяч людей, покинувших родные, обжитые места на Правобережной Украине, шли и ехали на восток, и казалось, что этому потоку не будет конца.
Каких только видов транспорта тут не было! И председательские брички, и бригадирские бедарки, и допотопные линейки, и утлые бестарки, и самые обычные крестьянские телеги. Но больше всего было арб — длинных и неуклюжих сооружений, предназначенных для перевозки соломы. На каждой такой арбе размещалось по две-три семьи со всеми ребятишками и со всем скарбом: подушками и перинами, глечиками и макитрами, зеркальными шкафами и никелированными кроватями, поросятами и ягнятами, курами и индюшками. А позади арбы, как правило, была привязана корова: она осторожно ступала по булыжнику шоссе сбитыми в кровь копытами и время от времени протяжно мычала…
А для того чтобы все эти арбы, повозки и тележки могли передвигаться, беженцы приспособили все, что только могло служить тяглом: медлительных и жующих свою бесконечную жвачку волов, красавцев рысаков с конских заводов, разномастных степных лошадей и даже дойных коров.
Но счастливчиков, обладавших живым тяглом, было гораздо меньше, чем тех, кто нес или вез все свое имущество на себе. Одни катили пожитки на тачках, другие — в детских колясках, третьи приспособили для этой цели садовые тележки, на которых обычно развозят навоз. Однако еще больше было таких, кто обходился без всяких подручных средств. Эти несли все, что смогли унести, в рюкзаках, вещмешках, чемоданах.
Вот с кабиной нашей полуторки поравнялся худой и небритый старик. Несмотря на августовскую жару, он был одет в зимнее пальто и шапку-боярку. Обливаясь потом, старик упрямо толкал впереди себя скрипучую тачку с налипшими на борта ошметками навоза. А на тачке, поверх покрытой пыльным пледом поклажи, лежала стопка книг, перевязанная шпагатом.
Я бросил взгляд на обложку верхней книги и прочел: «Фармакология. Санкт-Петербургъ. 1913 год». «Аптекарь!» — догадался я.
Следом за аптекарем шел и беззвучно плакал босой деревенский мальчик лет шести. Он волок огромный чемодан, перепоясанный алюминиевой проволокой. Через несколько шагов мальчик перекладывал чемодан из руки в руку и упорно волок его дальше, цепляя днищем за булыжник. И каждый раз, когда мальчик чиркал чемоданом по дороге, испуганно вздрагивала его мать — крупная, чернобровая украинка, шедшая в трех шагах позади. Но помочь сыну она не могла: одной рукой она прижимала к груди младенца, а другую оттягивал большущий узел, из которого торчала бутылочка с соской…
Мужчин среди беженцев почти не было: большинство мужского населения Правобережной Украины было либо призвано в армию, либо уже эвакуировалось на восток с тракторами, комбайнами или скотом.
И тут я заметил, что яркий августовский день померк, потускнел: лучи солнца плохо пробивались сквозь марево пыли, поднятой тысячами колес и ног. Ни на минуту не стихал своеобразный гул, кудахтали куры и гоготали гуси, блеяли овцы и визжали поросята, мычали коровы и изредка пронзительно и тревожно ржали кони.
И только люди — даже дети! — молчали. Они шли и ехали, глядя в землю, и лишь время от времени кто-нибудь поднимал голову, молча оглядывался и спрашивал глазами: «Куда это меня занесло?»
На развилке дорог, у въезда в Старое Запорожье поток беженцев встречал заслон из милиционеров в касках с винтовками за спиной. Они должны были следить за тем, чтобы никто из пришельцев с правого берега Днепра не проник в город, и направлять их в степь, в объезд.
Но милиционеров просто не замечали, никто не тревожил их ни просьбами, ни протестами, ни вопросами…
Река неизбывного людского горя медленно текла по проложенному кем-то руслу.