«Ты еще жив, болгарин? Почему ты не выполнил моего приказа? Сегодня ночью ты пойдешь на проволоку! Понял?»
Он не тронул меня, но несколько раз в течение рабочего дня подходил ко мне и орал:
«Ты лодырь, болгарин! Брось этот камень! И возьми вот этот…»
Он указывал пальцем на камень, поднять который под силу было только двоим. А когда я все же взваливал камень на плечо и, пошатываясь под его тяжестью, шел к обрыву, капо шагал позади и повторял:
«Ты пойдешь на проволоку, болгарин! Понял?»
Во время раздачи обеда Отто находил еще один способ поиздеваться надо мной. Когда подходила моя очередь и я подставлял миску под черпак, он толкал меня в грудь черпаком и громогласно обращался к окружающим:
«Посмотрите на этого болгарина! Он уже сожрал свою порцию и пришел за добавкой…»
«Лишь раздав обед всей команде, Отто соскребывал остатки баланды со стенок и дна котла и бросал мне издалека:
«Иди сюда, болгарин. Так и быть, дам тебе добавку…»
Я подставлял миску под черпак, а он злобно шипел:
«Ты пойдешь на проволоку. Понял?»
Я смертельно уставал в каменоломне, но все равно долго не мог заснуть ночью. А потом через каждые полчаса просыпался от ужаса, весь в холодном поту. Мне снилось лошадиное лицо Отто, его пустые бесцветные глаза, его искривленный злобой рот, повторявший одно и то же: «Ты пойдешь на проволоку, болгарин! Понял?»
Сейчас мне, — продолжает Марин, — трудно признаться, но я и в самом деле подумывал о том, чтобы пойти на проволоку. «А не плюнуть ли на все? — думал я. — Подходишь к проволоке, протягиваешь к ней руки — и все! Никакой боли, никаких мучений…»
Но утром я снова шел в строй и снова слышал:
«Ты еще жив, болгарин? Почему ты не пошел на проволоку?»
Это продолжалось больше двух месяцев.
Я дошел до крайней степени нервного и физического истощения: у меня мелкой дрожью беспрестанно било руки, подкашивались ноги. И тут я совершенно случайно встретил немецкого коммуниста Генриха Хауга. Мы разговорились, и Хауг рассказал о том, что воевал в Испании, в рядах батальона имени Эрнста Тельмана, а затем был арестован во Франции и вывезен в концлагерь. Ему удалось утаить от гестапо свое прошлое, и в Гузене его назначили писарем барака. Узнав о моей беде, Хауг пообещал помочь мне.
И помог. Через несколько дней я был переведен в команду «Санкт-Георгиен», где я стал недосягаемым для Отто Хайдеманна…
Марин прикуривает новую сигарету и виновато улыбается:
— Разболтался я… Наверное, хватит. Давай поговорим о чем-нибудь другом. О чем-нибудь более приятном…
Марин начинает рассказывать о своей последней поездке в Париж, о Риваде, который после войны работал таксистом в Париже, о том, каким бесстрашным и изобретательным парнем был этот испанец, и мы оба громко хохочем. Мы одновременно ловим себя на том, что вернулись к прежней, «неприятной» теме разговора.
В своей повседневной жизни мы не любим вспоминать о лагере, о пережитом: любое воспоминание таит в себе много личного. Ведь даже самому близкому человеку подчас не расскажешь о всех мучениях и унижениях, выпавших на твою долю. Нелегко сознаться в том, что порою тобой овладевал самый обыкновенный страх перед болью, что тебя не раз и не два подводило собственное тело, которое выходило из-под контроля разума. Да и далеко не каждый способен понять тебя, ибо не зря существует пословица: «Сытый голодного не разумеет».
Но стоит только встретиться двум бывалым узникам, прошедшим через все семь кругов гитлеровского ада, как их разговор все время описывает спирали вокруг одного и того же вопроса: «А помнишь?»
И тут уж ничего не поделаешь! Ничем не вытравить из нашей памяти тех дней, когда мы ежедневно и ежечасно ощущали на своих лицах жаркое дыхание ненасытных печей крематория…
Весной 1945 года многие из нас по простоте душевной думали, что с фашизмом покончено, что ему нанесен смертельный удар. Однако оказалось, что фашизм разгромлен, но не уничтожен до конца. Каждый день радио, телевидение и газеты сообщают нам о том, что в странах Запада фашисты самых разных мастей вновь поднимают голову и мечтают о том времени, когда паук свастики оплетет своими щупальцами всю нашу планету.
Эту опасность нельзя сбрасывать со счетов. Нельзя расценивать бандитские вылазки и сборища неофашистов как случайные выходки сумасшедших, потерявших чувство реальности и времени. Такая беспечность может обернуться новыми трагедиями и страданиями для всего человечества.
Вот почему необходимо раскрыть перед теми, кто родился и вырос после войны, звериную сущность фашизма. С этой целью и написана мой книга. И если я хоть в какой-то степени сумел пробудить в читателе ненависть к фашизму, я буду считать свою задачу выполненной.