Я стал хуже учиться. И, понятно, думал только о ней и совсем перестал слушать, что там говорят учителя. «Что с тобой, Лукашин?» — в недоумении спрашивали они меня. И это тоже было понятно, потому что я стал двоечником, а был отличником.
Спасло меня то, что отец получил в новом районе квартиру, и мы переехали. И я перевелся в другую школу. Но и там не сразу кончились мои муки — не забыть мне было Олю Веселкину. Помогала отвыкать от нее учеба. Шла последняя четверть, и надо было кончать школу.
Со временем все обошлось, только при воспоминании об Оле в сердце сквозил какой-то щемящий холодок.
С тех пор прошло больше десяти лет. И однажды, это было совсем недавно, она пришла ко мне. Жил я в то время с матерью. Отца уже не было. Умер.
Я ее сразу узнал, хотя изменилась она страшно. Ничего уже от той Оли Веселкиной не было. Передо мной стояла поблекшая женщина.
— Вы, наверное, не помните меня? — сказала и попыталась улыбнуться.
— Почему же не помню, помню. Ольга Веселкина. Только по отчеству не знаю.
— Господи, неужели помните? Мы с вами ведь так мало были вместе. Вы куда-то исчезли...
— Да, я переехал с родителями вот в этот район...
Я глядел на нее, и нет, не те чувства, которые когда-то волновали меня, возродились в моем сердце, а другие — глубокое чувство жалости, сострадание, боль за нее овладели мною. «Боже мой, неужели это Оля Веселкина!» — кричало все во мне.
— Да-да, вы как-то незаметно исчезли. Я бы вас не узнала на улице. Вы стали такой солидный, вернее серьезный, впрочем извините, я волнуюсь, сама не знаю, что говорю... Я бы не посмела к вам прийти, да Валя Поклонникова говорит: «Иди да иди!»
— Валя Поклонникова?
— Да. Она вместе с нами училась. Она мне и дала ваш адрес, вернее, она знает, что вы народный заседатель в нарсуде Зареченского района. Ну, а там и ваш адрес узнали... Только уж вы не сердитесь на нее. Мы же старые школьные подруги.
— Да-да, я помню ее...
— Вот и хорошо. Она мне сказала: иди, иди к Лукашину, он может помочь. Вот и пришла к вам. Я вас очень прошу, помогите мне, — и заплакала. Да не тихо, а навзрыд, как плачут дети или глубоко страдающие взрослые.
— Ну что вы, что вы, успокойтесь. — Я взял ее за руку. Нет, никогда я не предполагал, чтобы была такая у нас встреча. И чувствовал, как сердце наполняется теплом и сочувствием к этой женщине, и, еще не зная, в чем ее беда, готов был помочь, если это будет только в моих силах.
Постепенно она успокоилась, вытерла слезы, извинилась, что вот так не сдержалась.
— Я, конечно, понимаю, мы с вами почти чужие люди. Кто я вам? И только потому, что хоть немного знакомы, и пришла... Через две недели будут судить моего мужа.
— Валентина Саблинова? — невольно вырвалось у меня. Я и не подозревал, что все эти годы ни Оля, ни он не уходили из моей памяти. Жили, притаившись в каком-то укромном ее местечке.
Ольга Веселкина удивленно взглянула на меня.
— Почему Саблинова?
— А разве не он ваш муж?
— Нет. И никогда не был.
— Но ведь вы с ним дружили...
— Да, но он ушел в армию, и на этом все кончилось. Да ничего и не было у нас. Просто так. А замуж я вышла за другого. Олег Дементьев. У меня трое детей.
— Вот как...
— Да.
Почему-то такого я не ожидал. И теперь уже совсем по-иному глядел на нее, и испытывал то горькое чувство утраты, когда что-то дорогое было рядом с тобой и вдруг по твоей вине прошло мимо. Хотя никаких, конечно, поводов к такому выводу не было. И без Валентина Саблинова я мог для нее быть безразличен, как оно и было на самом деле...
— Он обвиняется в хищении по статье восемьдесят девятой, — сказала она.
«До трех лет», — подумал я.
И тут же, словно услышав это, она стала торопливо рассказывать, чтобы я не остановил ее. Потому что, мне думается, она и сама понимала, что поступает нехорошо: не полагается ходатайствовать перед народным заседателем за подсудимого, да еще у него на дому. И глядела на меня и страдая, и извиняясь, и боясь, что я прерву ее и попрошу уйти.
— Он работает шофером. Водителем грузовой машины. И вот, проезжая мимо детского садика, он увидал у входа два бидона. Один был пустой, другой с молоком...
— Какие бидоны? — Я слушал ее словно во сне. Мне не верилось, что это она, та самая Оля Веселкина, самая красивая, какую я когда-либо видел в жизни, по которой тосковал, мучился, сейчас стоит передо мной и говорит про какого-то неприятного человека, ставшего ее мужем.
— Бидоны? Большие, в которых развозят молоко, — пояснила она. И тут же стала рассказывать дальше: — Он поставил их в кузов...
— Зачем?
— Чтобы обменять на водку. Он пьет...
Я отказывался верить своим ушам.