Звякнула нервно брошенная шпилька и баронесса за секунду очутилась прямо перед Кэри. Её нагота казалась наготой амазонки или разгневанной древней богини. — Проваливай. Иди. К доброму папаше. Сидел бы дома в запасе, кости грел. Это же так весело, с ума можно сойти! — Наймись в легион, раз такая смелая, а не бегай по чужим мирам. — Ничего ты не понимаешь в охоте. Я может и невнимательна, зато впроголодь не сижу и веду игру по-крупному. Веселье только началось, глупый ты солдяга! Собрался сбегать, в мокрых-то кальсонах, поглядите! По тебе видно, что там снаружи холодный душ. Выкурить меня из постели даже не мечтай.
Мистер Оллфорд, жадно внимавший перебранке, напомнил о своём существовании: — Э… Я правильно понял, что крестьянская легенда не врёт и вы умеете превращать сор в деньги? Кэри открыл дверцу комелька, зачерпнул немного углей и подал их писателю. Тот с опаской протянул руку и в его ладонь посыпались монеты. — Соверены! — чуть не крикнул он, поднеся одну из них к канделябру. Оллфорд даже позволил себе попробовать золото на зуб. — И не новые! Как будто уже сто кошелей повидали! — А из черепков получаются недурные фунты. Правда, ненадолго, как видите. — Мне по вкусу такой курс обмена!
Леди Хантер сменила гнев на милость. — Послушай, Олден, я не хочу с тобой ссориться. Не зря же мы столько готовились, ехали, скрывались… Мне пришлось выследить эту Хантер, чтобы использовать её внешность. Ведь вся охота строится на умении обводить вокруг пальца, выдумывать себе роль и играть её. Побыть кем-то другим. Давай доведём это дело до конца! Не будем портить спектакль. Устроим такой балаган, такую площадную драму, которую будем потом ещё долго вспоминать. Случай подвернётся сам, обстановка уже набирает нужный градус. Кэри вздохнул, помолчал немного и махнул рукой.
Несколько часов они беседовали, сидя на кровати. Баронессе удалось выложить весьма интересный пасьянс из имён и лиц. Одних она хотела столкнуть лбами, других возвысить, третьих испытать неловким положением. Мягкосердечный Оллфорд не давал её фантазии уходить в опасные виражи, а полковник с большим трудом отпускал свою догму о том, что вмешиваться в судьбы людей нельзя. Планы леди Хантер увлекли его. В одиночку Кэри никогда бы в подобное не ввязался.
Перед рассветом полковник решил, что идти по коридорам будет опасно, а свои мистические силы он потратил на перемещение по стене и фокус для писателя. Остатка хватило на то чтобы смягчить удар об землю, когда он спрыгнул из окна.
Спенсер был в холодной ярости, впуская его. Синяки вокруг глаз у доктора были такими, как будто его всю ночь колотили бродяги, да и душевное состояние соответствовало. — Ни о чём не спрашивайте, любезный доктор. Вы не видели меня. — То священники не дают мне поспать, то демоны. Угомонитесь! Мало того, что вы выбрались наружу, так ещё и зачем-то поменялись комнатами с Джермейн. Вот из-за таких как вы…! Кэри сбежал, не дослушав.
Катлин, мучимая бессонницей, встречала рассвет одетой. Она сидела на кровати, вперив взгляд в свои острые колени, которые угадывались сквозь несколько юбок. Небо совсем выплакалось за последние часы, а вот девушку захлестнули непрошеные воспоминания и в складки чёрного шёлка, блестя на утреннем солнце, падали её слёзы.
Смех рассыпается по гулкому каменному двору. Катлин тянет на себя край белоснежного хлопкового полотна, такого ослепительного в лучах колючего январского света. Няня прижимает к себе угловатый хрустящий ком, в который превратился совсем новый отрез и ни за что не хочет выпускать его из рук. Какие у неё руки!.. Огромные, красные, с сильными и длинными, как у мужчины, пальцами. Няня обожала печь разные сладости. Перед зимними праздниками, бывало, сама целыми днями вбивала в тяжёлое вязкое тесто патоку, яркие желтки и масло, а старая кухарка только жалась к печи, пачкая колени глиной да потягивала разбавленный бренди за здоровье подруги. По четвергам няня спускала в кадку с грязной одеждой густой щёлок и стирала до ночи, от чего её кожа походила на панцирь и почти ничего не чувствовала. Катлин выросла и теперь няня заботилась о маленьком Генри, но мальчишка был вполне самостоятелен и оставлял ей много времени на другие дела. — Зачем?! — вскрикнула она сквозь хохот, — Зачем стирать ткань, ведь она только с фабрики и совсем чистая! — Хлопок непременно сядет от воды и подол укоротится. Если тебе лень, то я постираю сама. — Катлин! Вцепилась как гусь в подол! — Ш-ш-ш! — подыгрывает та. — Полно! Если вы так хотите, ваше портняжное величество, я всё сама прокипячу и даже с синькой. — Без синьки. И без мыла, пожалуйста, сойдёт и поташ. Всё равно замараю, пока буду подшивать края. А вот пото-о-ом! Катлин крутится, заворачиваясь в ткань и представляет себе, какой получится новая нижняя юбка. Служанка не верит, что она сможет сама вшить верёвочный каркас в подол, на что Катлин отвечает ей, как учили мать с отцом: «Если швея, прачка и крестьянка умеют больше хозяйки, то она им не хозяйка».