Если бы только она знала, что няня через пару недель умрёт в неописуемых муках… А за ней не станет и прочих. Каллен и Генриетта Джермейн, её родители, служили короне и в бедности и в достатке, не гнушались никаких просьб и воззваний ни от властей, ни от фермеров. «А маленький Генри? В чём он был виноват? Бог оставил меня в счастливом неведении до самых последних дней».
Тётя Лора с четверть часа наблюдала за девушкой. Трогать её она боялась. Горе будто бы обволакивало Катлин, никого не подпуская. Наконец, дама решилась сказать: — Милая, позволь я заплету тебе косы? И дам белила, ведь твой цвет лица нынче испорчен. — Выбросьте чёртовы белила, — превозмогая боль, проговорила Катлин, — свинец убивает не только в виде пуль. Моя жизнь испорчена! Плевать на цвет лица! — Детка, не нужно говорить таких слов! — Я велела вам выбросить белила! Не будете слушать меня — вам же первой крышка. Лора не нашла что ответить. Списав всё на расстроенные чувства Катлин, она поспешила забыть разговор.
*** Многие юноши столицы порывались сочинять хвалебные стихи и песни о красоте и тонких манерах Геммы Катчер. Некоторым это удавалось. Пара-тройка паяцев даже пошли до конца и удостоились тумаков от её батюшки, который считал их излюбленные метафоры чрезмерно чувственными, как будто они способны были опорочить репутацию лучшей невесты в округе. Он занимал в парламенте важное кресло и не смог покинуть службу на время эпидемии.
Прекрасная Гемма нашла убежище в Вернонхолле вместе со своей крёстной мисс Сабл. Дама эта слыла натурой до крайности милосердной и набожной. Под её началом находилось несколько работных домов столицы. Предприятие по удержанию бедноты за станками, вязанием и трепанием канатов было доходным, да в придачу корона выплачивала каждый месяц немалые суммы на снабжение трудящихся едой, одеждой и медицинской помощью. Мисс Сабл постоянно была занята рукоделием, демонстрируя озабоченность участью сирот, так что большую часть времени дочь Катчеров была предоставлена сама себе.
Ныне девушка прогуливалась в обществе подруг по оранжерее в безупречно скромном капоре и синих солнечных очках, словно была на улице. Эта хитрость помогала ей, во-первых, обманывать своё сознание, давая возможность почувствовать себя под открытым небом, во-вторых, создавать вокруг своей натуры ореол недоступности, а в-третьих, скрывать взрывоопасную смесь эмоций, неизменно возникавших при виде кое-кого. В отличие от других мужчин, квартировавших в у виконта, он кланялся ей без улыбки, любил простые, почти детские шутки, был молод и отлично сложен. У девушек он не пользовался популярностью, потому что нередко становился причиной внезапной дурноты, сердечных приступов и удушья. Одним словом, блистательный кое-кто был им попросту не по зубам. Его можно было часто застать лишь в обществе леди Хантер, светловолосой особе гренадёрского роста, да Катлин Джермейн, этой ведьмы-квакерши, которую проще было представить за ворожбой, чем на светском приёме.
Облокотясь на поручень, кое-кто смотрел сквозь запотевшее стекло оранжереи на синеющий вдалеке лес. Сочащееся сквозь облака солнце очерчивало аккуратный породистый профиль, волна вьющихся волос, зачёсанных назад, упустила пару коротких прядей, и они теперь дрожали у его лица. Когда Гемма, незамеченная полковником, прошла мимо, он обронил тяжёлый вздох. «Как ему здесь тесно! На кого же он похож… — думала она, косясь на выгнувшуюся поясницу, которую приобнимал хлястик чёрного короткого пальто, — На ум должна приходить вольная птица, а приходит почему-то гибкий змей или ящер с узорчатой спиной. Ах, Гемма, завзятая ты грешница!».