Никто не приходил за ними, так что попросив у санитарки воды для умывания, они привели себя в подобающий первому приёму вид и направились к главному залу. В замке везде стояла гробовая тишина, отсутствовала прислуга. Дамы осматривали с восхищением высокие своды, картины в огромных рамах, изысканные ниши и галереи, так что время проходило с пользой. В зале с портретами они задержались примерно на час из-за того, что тётя Лора стала рассказывать про каждого изображённого на них родственника. Катлин оставалось только удивлённо слушать комментарии, полные мелких и незначительных подробностей. Наконец, послышались шаги. В комнату заглянула горничная. — Батюшки мои, вы, должно быть, леди Джермейн! — Да-да, — оживилась тётя Лора, которую никто никогда не называл леди, — должно быть, мы опоздали к завтраку? — Разумеется нет, завтрак начинается только в одиннадцать часов, мы накрываем в специальной комнате, через час я провожу вас туда.
Час тот прошёл незаметно, за прогулкой по великолепному старинному зданию. Из его окон открывался восхитительный вид на прозрачный ещё лес и долину реки, покрытую короткой свежей травкой. Дамам, привыкшим вставать на рассвете, уже очень хотелось есть. В зале для завтрака они оказались первыми и застали как старый слуга разжигал огонь в камине. Он забросил в яркое пламя несколько громадных поленьев, отряхнул ладони и дождался, когда дрова хорошенько занялись. Перед уходом он поднял глаза на девушку, и вполголоса спросил: — Сударыня, как вы это терпите? По всему дому лопаются от холода забытые бутылки с оранжадом, а вы даже не подходите к огню… прошу, прошу вас! Вдова посмотрела на Катлин, давая ей разрешение ответить самой. — Спасибо, мне ничуть не холодно. Слуга поклонился и в дверях бросил на женщин ещё один взгляд, полный тепла и тоски одновременно. Позже они поймут, что никто в замке кроме них никто не отличается крепким здоровьем, идущим от суровой закалки истинных поселенцев и никто не боится говорить без разрешения старших.
В четверть двенадцатого в дверях показались несколько пожилых дам, за ними вошла стайка девушек и несколько мужчин среднего возраста. За стол садились хаотично и без всякого приглашения, однако, начали трапезу с молитвы. Ели лениво и мало. В основном, пили дорогие воды и разбавленное вино. Все с интересом расспрашивали новых насельниц убежища, вдова Джермейн, то и дело извиняясь за мрачность обстоятельств, рассказывала о неприятной дороге, чудесной встрече с Катлин, описывала последние дни жизни мужа, который был знаком с некоторыми присутствующими лицами. Как только трапеза завершилась, к ней подошла одна из пожилых дам и с доверительной улыбкой сообщила: — Пускай для вас не будет сюрпризом тот факт, что никто здесь не носит траур и не пьёт за упокой. В противном случае, мы бы только этим здесь и занимались, понимаете? Всем нам крупно повезло, благодаря виконту мы останемся живы и здоровы, а значит, сам Господь благословляет нас наслаждаться безопасностью. Всё это — истинный ковчег ветхозаветный!
Виконт выглядел лет на десять старше своего возраста. Кроме того, он был порядочно пьян так как начал день с креплёного вина, а после обеда употребил внушительное количество рома с пряностями. Лору и Катлин он встретил ровно перед тем, как начать употребление особых лечебных настоек, свято считавшихся им необходимой терапией. Обе Джермейн выглядели в своих чёрных глухих платьях словно квакерши, руки старшей были тверды как коровьи копыта, но целовать их ему всё равно пришлось. Откровенно говоря, он надеялся, что женщин уже и нет в помине, так как некрологи в газетах то и дело сообщали о смерти очередного Джермейна или сразу нескольких. Родство их было очень косвенным, поместья, по меркам виконта, беспощадно бедны, платить за своё содержание дамам явно было нечем, выгнать их тоже не представлялось возможным. Однако, пока прочие аристократы исправно платили за возможность жить в безопасности, эта проблема не стояла слишком остро. Едва ли эти нищенки будут заказывать себе по новому платью каждую неделю и прочее барахло, которое доставляли из столицы караванами и обеззараживали целыми днями сбивающиеся с ног санитары. Однако, Вернонхолл мог испортить кого угодно своими нравами.