— Его фамилия, кажется, Кэри? На севере живёт семья магнатов с такой фамилией. Мой отец знаком с Илоном Кэри. Это, должно быть, его сын или племянник.
— Парвеню?
— Сомневаюсь. Нувориши не одеваются так просто.
— И чем же они промышляют?
— Ворванью и китовым усом.
«Ворвань — ходовой товар! — сообразила Гемма, — Да и китовый ус. Каковы же их обороты?».
В зал, где столовались насельники поместья, просочился запах сливочной карамели, и она решила начать действовать.
Осиновый дом
Доктор спал всего час до того, как его разбудили стук в дверь и звуки мучительного кашля в коридоре. Если на первое его мозг предпочитал время от времени не реагировать, то второе столкнуло его с кровати и он бросился к больному как гончая к утке.
Молодой человек, оказавшийся на пороге, был измождён простудой.
Спенсер приступил к осмотру, повторяя про себя: «Нет-нет-нет, только не это, нет…», однако, быстро убедился, что главная опасность миновала.
— У вас жар. Вставать с постели вам с этого дня запрещается, — заключил доктор, готовя стетоскоп.
Он выслушал лёгкие лакея и не обнаружил в них хрипов.
— Полагаю, пневмонии нет, но не обольщайтесь, хоть это и не печально известная инфлюэнция, но может дать серьёзные осложнения. Ступайте. Вот вам вытяжка солодки, принимайте по три ложки в день. Много воды, куриный суп и надежда на лучшее должны помочь.
— Нельзя ли выписать мне капельку опия, сэр? Затылок трещит, сил нет.
— Настойки мне и само… мало. Её совсем мало. — запнулся доктор, — На самый крайний случай, ваш к таким не относится.
— Ладно. Я вам ещё вот что скажу: кажется, прачка и несколько коридорных тоже простужены.
— Вели им срочно явиться ко мне. И вообще, всем, кто испытывает недомогания.
Лакей покинул кабинет и Спенсер постучал в стену, за которой спала старшая санитарка. Пока она одевалась, доктор проверил запасы лекарств и распаковал новый брусок мыла. Из-под желтоватой дешёвой бумаги выскользнула картинка, на которой по клеткам были размечены дурацкие угловатые васильки. Утлое дополнение к обёртке доктор молча протянул помощнице, когда та вошла. Девушка смущённо сунула картинку в карман передника. Это был их маленький секрет. Без увлечений вроде вышивки крестом трудно находиться всё время в четырёх стенах и быть на страже круглые сутки.
— Ну и ну! Всё из-за самодурства виконта. Кто выгоняет людей под ледяной дождь? Да ещё в такое время года.
Санитарка смиренно кивнула и проговорила:
— Сэр, ночью был курьер. Он принёс письмо, которое я положила на ваш стол.
Прочитав имя отправителя, Спенсер впервые за долгое время тепло и искренне улыбнулся.
— Надо же! Мой дорогой наставник, господин Мейсон, изволил напомнить о себе.
Он начал читать, присев за стол, и вскоре улыбка его померкла, между тёмных бровей наметились морщинки.
Утро было пасмурным. В такие дни преподобный Пайс чувствовал себя хуже, но не в этот раз. Он никогда не держал прислуги и испугался, когда в двери повернулся ключ, и она отворилась, впустив тихого, как тень, юношу. Тот беззвучно оставил на изящном столике графин с водой для умывания и замер, вытянувшись во весь небольшой рост.
«И что же?» — подумал Пайс, вопросительно глядя на него. Затем он вспомнил, что младшие слуги не заговаривают с господами и спросил:
— Я могу тебе помочь, дитя моё?
— Бритьё, сэр. Всё готово.
— Бог ты мой! Оставь здесь принадлежности, я сам приведу себя в порядок, — смущённо проговорил священник.
Слуга исчез.
«Ах, что же это я? Нужно пользоваться положением. В следующий раз не стану его отпускать», — подумал он.
Бритва была восхитительно острой, с костяным кожухом, на котором красовалось изображение гончих собак. Мыло благоухало жасмином. Преподобный повёл плечами от удовольствия и налил воды в фарфоровую ванночку.
«Мои сто сорок фунтов в год… Я уже так привык к ним! Начать жизнь заново будет совсем непросто. Единственный шанс не превратиться в нищего — вложиться в какое-нибудь дело и ввязаться в гонку с предпринимателями, но никакого опыта в финансовых вопросах я не нажил, так что буду подчистую ими разорён».
Когда бритьё было окончено, Пайс с наслаждением вытер лицо свежайшим полотенцем из дорогого льна. Ему захотелось распахнуть окно и ощутить на умытой коже поцелуй весеннего ветерка, прохладу утреннего сада. Он высунулся наружу и поставил локти на подоконник. До завтрака ещё была уйма времени, с расследованием можно было не спешить. Отпущенные на волю мысли затеяли озорную перебранку. «Когда уместнее совершать первую молитву? — думал он, — До или после бритья? С одной стороны, я желаю предстать перед господом нашим в лучшем виде, так как и сам я более себя уважаю, будучи умыт и приведён в порядок. С другой стороны…».