Когда Финч выскользнул за дверь, Рилан поморщился от воспоминания. Пожалуй, это было худшее, что он видел в жизни. Открытая цеховая дверь. Труп на полу. Вместо гула станков — жужжание мух.
Incubo
Смог скапливался в подворотнях. Угрюмые тени жались к закопчённым стенам. В сыром воздухе птичий грай, скрип колёс и возгласы сливались в отчаянный хриплый стон. Оллфорд вёл драгоценную спутницу окольным путём, стараясь, чтобы их не узнали, пока окна глядели на них мутным и пристальным взором. На площади двое смешались с толпой и та проглотила их, извергнув на противоположном краю, где театр высился античным храмом, скрывающим мистерии от людских глаз. Оллфорд позволил себе надеяться, что настанет день и они посетят спектакль вместе. Фонари светили тускло и беспомощно, их душила мгла. Писатель вёл незнакомку сквозь мрак облачного вечера под локоть и всем богатствам мира в тот момент предпочитал, чтобы близость эта не кончалась. За театром — какая ирония! — прямо через узкую дорогу целилась в небо частыми пиками ограда кладбища. Должно быть, покой самоубийц, зарытых за пределами его, ежедневно тревожил хохот публики. Чем ближе подходили к воротам, тем быстрее Оллфорд погружался в нерешительность. Он боялся испортить свидание. Рыхлая, истерзанная штыками лопат почва поглощала звук их шагов, густая зелень почти сразу скрыла обоих от любопытных взоров. Даже мраморным плакальщицам да ангелам, казалось, совершенно не было до них дела. Рассеянно читая эпитафии можно было почувствовать как сердце тяжелеет от чужих трагедий, но эта тяжесть быстро растворялась, создавая настроение драматическое и томное. Это было то место, где разные времена оставляли свои послания перед тем, как слиться с вечностью. Именно поэтому оно так подходило для тайной встречи. Ни о чём конкретном писатель со спутницей не беседовали. Лишь делились тревогами и мимолётными размышлениями. Всё вместе: прогулка, слова, случайные прикосновения сплеталось в танец, где оба боялись сбиться и нарушить равновесие, не проявить должного тепла или наоборот, открыть слишком много. Они погружались во взаимное очарование неизбежно и стремительно, и вот Оллфорд уже ненавидит вуаль, скрывающую её лицо и с великим трепетом касается тонких пальцев в нежных кожаных перчатках, как безжалостное одинокое утро выхватывает его с самого дна смелых грёз. Точнее, это был уже полдень, потому что Оллфорд всю ночь напролёт пытался прикончить пером репутацию мисс Сабл и преуспел только к рассвету.
Открыв глаза, он скривился в издевательской улыбке. Как ловят за шиворот грязного воришку, прячущего под рубахой фарфор, так и он поймал себя с поличным на преступной, постыдной влюблённости, в которой даже самому себе было неловко признаться. Тем не менее, мысли его уже не первый день разбегались, а сердце колотилось как у осуждённого на смерть перед плахой.
Уголок для исповеди, любезно устроенный в молельной, посещался исправно. Преимущественно о таинстве просили слуги, но и среди гостей были набожные. Когда Пайс только приехал, он готовился услышать много отвратительного и пугающего, но никто так и не побаловал его истинно жуткими признаниями. Желая подготовиться к проповеди, он уединился в своём закутке и стал листать святое писание. Вдруг кто-то вошёл, решительно стуча каблуками. Пайс хотел сдвинуть шторку, но в неё вцепились обеими руками с другой стороны. — Понял вас. «Неужели я слишком близок оказался к разгадке исчезновения денег и мне будут угрожать?» — в панике подумал пастор и пожалел, что не имеет при себе ни острого, ни тяжёлого предмета для защиты. У пола удалось разглядеть женские сапожки с белыми гамашами. Потоптавшись на месте, дама осторожно встала на колени и непримиримо заявила: — Я согрешила, святой отец. — Хорошо-хорошо, — испуганно проговорил он. — Один человек стал моим тайным мужем. — Вы обвенчались без благословения? — Мы вообще не обвенчались. — Говорите прямо, дочь моя. В следующие несколько минут Пайс перевёл дух и даже был рад, что неизвестная не видела его лица. Он с облегчением беззвучно смеялся и тёр лоб, пытаясь понять, как можно додуматься вытворять подобные вещи на кухне у виконта. Когда он назначил епитимью и отпустил грехи, то услышал в ответ: — Благодарю вас, но я не закончила. Катлин Джермейн — ведьма. Преподобный схватился за голову. — Дитя моё, я — не Томмазо Торквемада и не смогу ничем помочь. Что заставляет тебя так говорить? — Она соблазняет мужчин. Вводит всех в заблуждение своим набожным видом. Я застала её перед рассветом с венком в волосах. Её одежда пропиталась дымом от костра. Я почувствовала запах за завтраком. Случилось это ещё до того момента, как доктор Спенсер разрешил покидать Вернонхолл! Она шаталась ночью в лесу, ведь в лохмах у неё был канадобль, а не вишня из сада. Простите мою сбивчивость, но это чистая правда! — Что-то я запутался. Вы застали её одну или с кем-то? К удивлению Пайса, говорившая вскочила и выбежала из комнаты. Выдал её мелькнувший в проёме двери чрезмерно большой кринолин, о каких шутили, что это военный барабан, спрятанный под юбками. — Ах, мисс Катчер! Тайная жена, видите ли…