Стали уже потихоньку обсуждать — как и с чего начать.
Вырисовывались некоторые картины, образы людей. Я и раньше много раз с интересом читала о Невском, так что исподволь создался какой–то определенный образ, портрет. А у Сергея была безграничная фантазия, которую приходилось сдерживать. Мысли возникали как–то поочередно. Где касалось детства, домашних сцен, больше думалось мне. А все батальные сцены, панорамы битв, военные переговоры и действия обдумывал Сергей. Но язык — построение предложений, стилистика — были мои.
И как–то мы быстро и легко начали. И пошло, пошло. Сергей шутил: «Ты вдуваешь в книгу свой дух!» И так до самого конца. Правда, через год–полтора мы уже не могли писать «взахлеб», как сначала. Нам дали квартиру в центре, и я тут же устроилась в Гомельскую строительную газету. Сереже часто удавалось написать страничку–две на работе. Вечером обязательно перечитывали написанное — исправляли, иногда и вовсе переделывали.
Но что самое удивительное — это единственная книга, которую мы написали абсолютно без споров. Сергей вел себя на редкость покладисто, тактично и всякий раз напоминал: «Учти, мы с тобой — соавторы. Я бы никогда не решился на такую книгу». Он хотел, чтобы я даже изредка, на час, отвлекалась на что- то другое. У меня только что прошла в пионерской газете, в Минске, небольшая повесть о БАМе (которая была написана еще год назад). Но мне предложили ее немного изменить и подать на Республиканский конкурс — «Детям о БАМе». Приходилось иногда отвлекаться на переписку с редактором.
Но все свободные дни и вечера, изо дня в день, — мы не расставались с Невским. Он уже подходил к концу.
Летом 1978 года мы были в Доме творчества в Крыму. Познакомились с писателями из Молдавии. Они стали звать нас в Кишинев — есть свой Союз писателей, можно найти подходящую работу. Сергею страшно надоело телевидение, а в Гомеле ничего больше не было. На обратном пути из Крыма заехали посмотреть. Молдавия и город нам понравились. Оставалось дело за обменом квартиры. Скоро нашелся вариант. И на следующий год мы переехали в Кишинев. Там и закончили свой первый исторический роман, Сергей перепечатал. Надо отдать должное — он никогда не просил меня перепечатывать — эту нудную работу всегда делал сам и довольно быстро.
Только рукопись все лежит без титульного листа. Мне и невдомек — почему. И вот как–то в выходной день он говорит: «Галя, мне бы очень хотелось эту первую большую книгу подписать только одним автором. У меня вышло уже много книг, я член Союза писателей, а ты — пока нет, — резонно объяснил он. — А я сделаю тебе посвящение.»
Что я могла ответить? «Делай, — говорю, — как совесть велит. Я не о соавторстве думала, когда работала над книгой. И если по–честному, разве не была я соавтором любой из твоих книг?»
На этом и кончился наш разговор, и к соавторству мы больше не возвращались.
Я «благородно» промолчала, и Сергей, вероятно, принял это за полное согласие. Но откровенно сказать, вначале от такой несправедливости мне было не по себе.
Прошло какое–то время — я много думала об этом и пришла все–таки к выводу, что Сереже сейчас действительно необходимо утвердить себя как самостоятельного писателя–прозаика. И это ему нужнее, чем мне, притом, муж, глава семьи. От него зависит авторитет семьи и благосостояние наших детей. И я успокоилась.
А наши близкие знакомые ругали меня, что я совсем не думаю о себе. Особенно возмущался Володя Измайлов (наш сибиряк, живший в Кишиневе, друг Виктора Астафьева и Е. К. Стюарт). Не раз высказывал это Сергею довольно резко.
Но никто, наверное, лучше Елизаветы Константиновны не знал нас. Не видевшись подолгу, она писала (по «Невскому»): «Мосияш молодец! Но вижу, что здесь большая доля труда Гали.» И еще раньше: «Галя, работайте для себя.»
Такое мне часто говорили в издательстве и в Союзе писателей. Но я уже ничего не могла изменить — так у нас сложилось за много лет.
Навыки к Сергею приходили очень постепенно. На это ушли целые десятилетия, начиная с 1961–1962 гг.
Последнюю свою книгу, «Одиссея батьки Махно», он писал почти самостоятельно. Только по привычке прочитывали на слух некоторые главы. А в эпилоге был у него большой «перебор», и пришлось сокращать.
Вскоре Сергей Павлович получил звание лауреата премии им. В. Пикуля. Теперь он был в какой–то мере уже известный писатель(!), то, чего он с таким стремлением и усилием добивался, сбылось.
Но все же больше всего я ему благодарна за сдержанное слово и редкую преданность.
Никогда и никому не писала длинных писем. Это я тебе, Нина, так добросовестно ответила на твой заданный вопрос. Теперь, Ниночка, ты все знаешь. Пиши. Обнимаю тебя. Галя.