Лазаревский Борис Александрович
Встреча
Борис Лазаревский
Встреча
Маня была уверена, что в этом году весной окончит гимназию.
-- В седьмом классе никогда и никого не оставляют, -- говорила она. -- Единственно, чего я боюсь, так это истории, и даже не истории, а хронологии, но, к счастью, наш преподаватель хорошеньким двоек не ставит, а я считаюсь самой хорошенькой.
И это была правда.
Тем не менее, выпускное сочинение было написано очень скверно и оказалось в нем три ошибки на "ять". А по истории Маню спрашивал не преподаватель, а присланный из округа ассистент, и очень спокойно поставил ей двойку. Начальница хлопотала, но ничего поделать не могла.
Маня твердо решила, что на второй год не останется и серьезно займется пением и музыкой. Когда она приехала к себе в Перекоповку, так и сказала матери. Старуха заплакала, а Маня убежала в сад и долго ходила взад и вперед по липовой аллее.
На щё мени чорни брови,
На щё мени кари очи?
Молоди лита дивочи?..
Долго звенело и тосковало ее контральто. За обедом она молчала.
К вечеру стало свежо и сыро. Сразу потемнело в саду, и уже казалось страшно гулять там одной. Приходило в голову, что впереди вдруг может показаться белая фигура покойного отца.
Но зато не боялся темноты и пел до самого рассвета соловей, негромко и нежно, как поют они в начале июня. Пели на улице и дивчата.
Маня хотела заснуть и не могла. Злилась и мучилась. Встала, босиком прошла к комоду, достала свежие простыни и перестлала постель по-своему, но и это не помогло. Заснула она только к утру, и вдруг увидела себя совсем голую среди толпы людей. Было стыдно и страшно, хотелось закричать, и не было голоса. Потом приснился отец; он покачал головой и сказал:
-- А помнишь, как ты мне обещала, что непременно окончишь гимназию и восьмой класс?
Маня открыла глаза. Уже давно светило солнце. Она быстро умылась и оделась. С утра долго болела голова...
Мать старалась быть ласковой. С тревогой глядела на бледное лицо дочери и говорила с малорусским акцентом:
-- Ты, душечко, не очень тревожься. Ну, что ж такое случилось? Ну, окончишь гимназию восемнадцати, а не семнадцати лет...
-- Ни за что, ни за что, и не говорите мне, пожалуйста, об этом. Осенью я уеду в Петербург и поступлю в консерваторию. Там дядя Анатолий...
-- Да какой же он тебе дядя? Он -- только мой двоюродный брат, и я с ним уже лет пять, как не переписываюсь...
-- Я сама ему все напишу, он поймет.
И в тот же день она написала длинное убедительное письмо дяде Анатолию, которого едва помнила, -- знала только, что он важный и богатый.
Лето было чудесное, но давило одиночество. Ни к священнику, ни к соседям Лисовским ходить не хотелось, -- там, прежде всего, спрашивали о гимназии. Подруги детства, дивчата Наталка и Одарка, давно повыходили замуж. Мать больше плакала, а по вечерам долго молилась.
Уже замолчали до следующего года соловьи. Дни были жаркие, а ночи душные. Маня ходила в капоте, надетом прямо на тело, и единственным ее удовольствием было купанье. Вернувшись в комнату, она спускала на окнах шторы и, совсем обнаженная, долго причесывалась перед большим старинным зеркалом. И было ей жаль своей красоты.
Ответ дяди Анатолия пришел только в половине июля. Дядя извинялся, что не мог сейчас ответить, потому что был за границей, в Наугейме, и писал, что будет считать себя счастливым, если у него, -- одинокого старика, -- поселится Маня.
Она вдруг ожила. Влетела в комнату к матери и, потрясая письмом, закричала:
-- Ага, ага, приглашает!
-- Ну, дай мне письмо, -- сказала старуха и надела очки.
Она долго его читала, затем подняла голову и несмело произнесла:
-- Хорошо... только какой же он старик? Ведь ему и сорока пяти лет нет. А, главное, где мы возьмем денег на твою поездку? Нужно бы несколько платьев сделать, да и в консерваторию платить... Ведь, ты знаешь, что у нас все заложено и перезаложено.
-- Неправда, -- резко ответила Маня, -- левада, которая за прудом, не заложена, и ее можно продал, если не всю, так половину; все равно, она не приносит никакейшего дохода.
-- Марусечка, я же для тебя берегу.
-- Пожалуйста, не называйте меня Марусечкой, это выходит по-мужицки. Я... не могу, я не могу...
Маня вдруг разрыдалась и убежала.
Плакала она долго, до тех пор, пока не пришла мать и не сказала, что согласна продать половину левады. Маня крепко ее обняла и, улыбаясь сквозь слезы, сказала:
-- Я думала, что я несчастливая, а я буду счастливее всех подруг. Я думала, что вы недобрая, а вы добрее всех людей.