Из своих денег у Ивана осталось пятьдесят рублей. Их взял содержатель извозчичьего двора, как залог, и выдал расписку. Всю осень Иван Коваленко таскал на своих плечах и возил с вокзалов тяжелые шкафы, комоды и кровати возвращавшихся в город дачников. Зарабатывал он много, но устал, похудел и почернел. Только водку бросил совсем. Это не нравилось его товарищам-извозчикам, и они прозвали Коваленка скупым хохлом.
Однажды нужно было перевезти двести венских стульев из магазина в какое-то увеселительное заведение. Хозяин этого заведения стоял в дверях и любовался ловкостью и силой Коваленко, который одной рукой сразу подымал целую дюжину привязанных к палке стульев и нес их весело и просто.
Он дал Ивану на чай целый рубль, затем с немецким акцентом в голосе спросил:
-- А ты не желаешь быть у нас помощником швейцара? А то иногда случаются пьяные гости, и их нужно выводить. Целый день ты можешь спать, а ночью должен работать.
Коваленко подумал и расспросил подробнее, в чем будет заключаться его служба. Возня с лошадьми и тяжестями уже надоела.
В тот же день он рассчитался на извозчичьем дворе и к вечеру пришел в увеселительное заведение. Отсюда его, прежде всего, послали в баню, затем приказали выбриться и, наконец, переодели в новую темно-синюю ливрею с блестящими пуговицами. Но к вешалке Коваленка не допустили, а поставили у парадных дверей. Нужно было только отворять эти двери и каждому кланяться.
С десяти часов вечера начали подъезжать блестящие автомобили, кареты и пролетки. Коваленко молча делал свое дело. К полуночи он очень промерз, но из буфета ему прислали стакан водки, кусок ветчины и хлеба, и опять стало легко, интересно и весело. Вся ночь прошла спокойно, но уже под утро его позвали в отдельный кабинет, из которого никак нельзя было вывести совсем пьяную, скандалившую хористку.
Теплый, насыщенный запахом спирта и духов, яркий кабинет ослепил Коваленко.
Уцепившись обеими руками за стол, на бархатном диване сидела в полуразорванном платье молоденькая девушка, плакала и визжала:
-- Вон отсюда, все вон!
Стоявший сбоку солидный господин во фраке, должно быть, метрдотель, подмигнул Коваленку.
Тот приблизился и крепко взял девушку за правую руку, выше локтя. Она волочила, но Коваленко схватил ее за другую руку и потянул к дверям.
Обезумевшие, пьяные, но прекрасные глаза взглянули на него, и в темных зрачках блеснул ужас.
-- Давайте ихнюю ротонду! -- крикнул метрдотель.
Кое-как женщину одели и повели вниз Она вздрагивала, и руки Ивана Коваленки прикасались к теплой нежной груди. Два лакея помогали ему. В швейцарской ожидали пристав и городовой. Когда они взяли ее и посадили на извозчика, хозяин заведения сказал Коваленке:
-- Ты, брат, молодчинище; мы втроем ничего не могли с ней поделать. Пьяная баба, -- она хуже кошки...
Коваленко только дернул плечом и пошел в свою каморку снимать ливрею. Здесь ему долго не спалось и хотелось припомнить, в каком доме и при перевозке какой мебели он видел эту самую девушку? Голос у нее тогда был добрый и веселый.
Иван Коваленко долго ломал голову и, когда уже начал дремать, вдруг вспомнил и ясно представил себе: хутор, конную молотилку, свою жену Одарку и панночку Маню, которая говорила:
-- Я уезжаю в Петербург, и буду там учиться музыке и пению...
1912 г.
----------------------------------------------------
Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.