— Про войну? — переспросил он, услышав вопрос мальчишек. — Да что там рассказывать… Работали. Много работали. И тяжело было, ну и страшно, и голодно… А интересного… ничего там, ребятки, интересного не было.
Лёшка и Шурик огорчённо переглянулись — ждали они, конечно, совсем не такого ответа. Тем более, Лёшка знал, что у Шурикова деда даже есть значок «Участнику Дороги Жизни».
— А Дорога Жизни? — опередил Шурик.
Дед долго молчал.
— А что Дорога… ездили, да, — наконец сказал он. — Возили грузы… Почитайте лучше в книжках, ребятки. В книжках — оно как-то лучше для вас написано.
Расстроенные мальчишки ушли. Они не заметили, что руки деда дрожат, а в глазах стоят слёзы.
— Не пойду больше к ветеранам, — отрывисто сказал Лёшка, боком окуная швабру в ведро. — И вообще скажу, что не хочу больше быть в поисковом отряде. Толку — никакого, только время зря терять.
— Дедушка о войне никогда не рассказывал, — подхватил Шурик. — Не только в тот раз — вообще никогда. Может… все они так? Я ведь точно знаю — дедушка ездил на поездах как раз там, где фронт был совсем рядом. Видел он войну, а может, и фашистов видел.
Мальчик взял ведро и вышел в коридор — вода была уже грязной, пора вылить её в туалете и набрать новой. Прислушался, поставил ведро…
— Лёшик, иди-ка сюда, — позвал он.
— Чего там?
— Иди, послушай…
В скудно освещённом коридоре стояла мёртвая тишина — кажется, в каком-то из кабинетов ещё учились старшеклассники, но шума не было ни малейшего. И в этой тишине еле слышно, но очень отчётливо звучала музыка — непривычная, старомодная. Это был баян, наверное, точно такой же, на каком играла на занятиях по пению учительница музыки Елена Прохоровна, но звучал он как-то не так — словно надрывно, надтреснуто, да и музыка была незнакомой — не из тех, что звучали обычно в стенах школы. Да и редко можно услышать музыку где-то помимо кабинета пения…
Музыка лилась в тишине, будто завораживая.
— Пойдём посмотрим? — предложил Лёшка. — Вроде в главном корпусе…
— Пошли, — согласился Шурик. — Но это не в кабинете пения.
они тихо пошли по дощатому полу. Странно, но обычно скрипучие половицы почему-то в этот раз совершенно не скрипели. Опустевшая школа казалась призрачной, и у Лёшки появилось ощущение, что они идут не просто по коридору, а словно сквозь что-то нереальное, невесомое, не поддающееся описанию.
Поворот коридора, площадка лестницы на второй этаж. Музыка звучала сверху — странно, ведь кабинет пения на первом этаже. Мелодия уже сменилась, и, кажется, Лёшка знал её:
Утомлённое солнце
Нежно с морем прощалось…
Странно, совсем старые мелодии. С чего бы это?
На втором этаже музыка стала слышна намного отчётливее. Шурик указал на дверь — актовый зал. Ну да, вполне возможно… может, какое-то мероприятие идёт? Тогда лучше не соваться — отругают. Вечером — значит, явно не для всех.
Но любопытство пересилило, и мальчишки потянули дверь на себя. Словно под влиянием минутного порыва проскользнули внутрь… и замерли.
Привычного актового зала не было. Нет, помещение, конечно, было тем же самым, но при этом выглядело совершенно иначе.
Высокие окна были отчасти заколочены фанерой, все сохранившиеся стёкла крест-накрест перекрещивались полосами наклеенной газетной бумаги. Тяжёлые, плотные занавески раздвинуты, сквозь стёкла льётся внутрь серенький дневной свет. Дневной? Что-то странное, ведь сейчас — вечер?
ТАМ, может, и вечер, а вот ЗДЕСЬ был день. И тоже зимний — за окном хлопьями падал снег.
В зале было очень людно, и Лёшка не сразу сообразил, что не так.
Зал был превращён в больничную палату. Поставленные рядами старинные железные кровати и даже сколоченные из каких-то досок нары занимали почти всё пространство. Более-менее свободной оставалась лишь сцена — на ней играл на баяне человек, одетый в медицинский халат поверх военной формы, и пела женщина средних лет, с непривычной, словно вышедшей из старого фильма внешностью:
Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч…
Вдоль стен стояли люди в разношёрстной, но явно военной форме, хоть и без погон — стёганные ватные штаны, широкие вытертые шаровары, длинные, чуть не до колен, гимнастёрки, продранные ватные куртки, серые долгополые шинели… Лёшка не сразу сообразил, что форма не современная, потом увидел у кого-то в руках старинную винтовку с похожим на большой шпингалет затвором, у другого на груди — автомат с дырчатым кожухом и диском, хорошо знакомый по фильмам о войне…