Он мельком глянул на Шурика — тот тоже смотрел чуть ли не разинув рот.
Что это? Снимают кино о войне? Но тогда где камеры, прожектора?
А на кроватях — раненые. Много раненых. В тех же гимнастерках, в белых рубахах, кто-то в свитерах, кто-то кутается в тонкое шерстяное одеяло, кто-то сидит, опираясь на товарищей… Люди с перевязанными ногами, руками, грудью, головами — некоторые перебинтованы так, что не видно даже глаз. И… люди без рук, без ног. Кто-то лежит на койке, не в силах даже встать — лишь повернув голову в сторону поющей женщины.
Письма твои получая,
Слышу я голос живой…
На плечо Лёшки опустилась чья-то рука — он дёрнулся было, но понял, что стоящий рядом солдат, пожилой, усатый, сделал это машинально, продолжая слушать. Рука у него была грубая, с обломанными ногтями, и от неё пахло чем-то…
Порохом. Сгоревшим порохом. Лёшка знал этот запах — они как-то с ребятами во дворе разобрали патрон от «мелкашки», гильзу подложили под проезжающий маневровый тепловоз — капсюль звонко щёлкнул, а мелкие, похожие на чёрную соль крупинки высыпали на дощечку и подожгли — порох весело, с шипением, вспыхнул и мгновенно сгорел ярким белым пламенем, оставив после себя этот самый запах.
Но тут он был гораздо сильнее, он словно въелся в кожу солдата, в обшлаг рукава шинели, во всё, что вокруг.
Запах.
Главным и непривычным тут были именно запахи — то, чего не бывает в кино. Вездесущий запах пороха, следы табачного дыма, едкий след какой-то больничной дезинфекции, еле уловимый аромат лекарств, кисловатый привкус крови, запах пота, свежий дух принесённого с улицы снега создавали совершенно нереальную смесь.
И словно на уровне запахов ощущалось ещё что-то, чему невозможно подобрать слов.
Запах боли и радости, запах страха и облегчения, запах безнадёжности и уверенности. Они словно висели в воздухе, пропитывая всё вокруг.
Строчит пулемётчик
За синий платочек,
Что был на плечах дорогих!
— закончила женщина, баянист взял финальный аккорд, и зал взорвался аплодисментами. Хлопали все, и даже те, у кого была лишь одна рука, били ей о плечо соседа.
— Мы обязательно победим, — тихо, ни к кому не обращаясь, сказал пожилой, и сказал это так, что Лёшку словно прошибло током. Попятившись, он выскочил за дверь, вытащив за собой и Шурика.
Стояла тишина. Музыки не было и в помине, зато вовсю слышались простые, привычные звуки — бубнёж учителя за одной из дверей, голоса в холле, крики играющих в снежки детей на улице. Резанув уши, звонко зазвенел звонок.
Шурик осторожно потянул дверь, заглянул в актовый зал — тот был пуст и тёмен.
— Лёшик… Что это было? — неуверенно спросил он.
— Я не знаю, — растерянно пробормотал Лёшка.
А было ли это? Этот зал, полный раненых, выступление певицы перед солдатами, эта сложная смесь чувств и ощущений, которую не передать словами?
— Лёшик… Я читал, что в этой школе во время войны был госпиталь…
И Лёшка вдруг понял, почему молчат ветераны.
Потому что война — это не только герои и стрельба по фашистам, славная победа и память навеки.
Это ещё боль, страх, дребезжащие от взрывов стёкла, пот и кровь, покалеченные и погибшие друзья. Это неизвестность, холод и жара, дождь и пыль, враг, которого не видно, но который может дотянуться до тебя.
Мы привыкли видеть лишь верхушку того айсберга, которым была война. Они — видели его целиком.
Они наверняка хотели бы забыть это, но — никогда не смогут. Как не забудут и своих друзей, не доживших до Победы… Друзья будут приходить к ним, как эти призраки сюда, в старую школу. А сами ветераны на День Победы, может быть, придут на братскую могилу — неважно, в сквер «Слава Героям» или на мемориальное кладбище — и шёпотом заговорят с теми, кто лежит под серыми бетонными плитами…
— Знаешь, Сань, я, наверное, завтра же в библиотеку, — тихо сказал Лёшка. — Боюсь, мы с тобой не знаем очень, очень многого…
14. Шла Саша по шоссе
— Не знаешь, что за тип в кухне трётся? — спросил Костик, заходя в комнату и бросая полотенце на спинку стула.
Олег оторвался от тетрадки, машинально почесал затылок авторучкой:
— Так там постоянно кто-то трётся.
— Да знаю. Тут другой, не студент. Лет сорок.
— Может, строитель?
Строители, в основном турки, размещались в соседнем крыле общаги — впрочем, уже давно поговаривали, что и это крыло, где сейчас жили ребята, тоже собираются отдать им — в аренду. Ну конечно, зачем комнаты студентам, если есть те, кто за них платит? Правда, студентов при этом обещали разместить в новом корпусе, а потому никто особо не возмущался.