На берег плеснула очередная волна — и откатилась, оставив за собой хлопья пены и плавник. Блеснули меж облаков первые лучи уже поднявшегося солнца. Николай прошёл вдоль берега, мимо двухэтажного дома. Издали маяк казался пристроенным к дому, но на самом деле стоял от него в полусотне метров — одинокий и величественный, и в отличие от виденных в России выкрашенный не в красно-белые полосы, а белый с чёрной верхушкой. Конечно, это уже был не тот маяк, что стоял здесь ТОГДА — тот сгорел ещё в 1917-м во время одного из авианалётов…
Вдаль убегала длиннющая изогнутая песчаная коса с завалами камней — при желании можно было уйти далеко в открытое море. Со стороны Финского залива стоял на якоре, ныряя на небольшой волне, маленький рыбацкий катер — на вид очень старый, наверное, такие же бороздили эти воды тогда, почти сотню лет назад…
На западе тучи понемногу расползались, открывая ярко-голубое небо в клочьях светлых облаков. Морю возвращалась синева.
Вокруг — ни души. Наверное, ещё слишком рано — ещё нет и девяти утра, а этой глубинке чужда суета больших городов. До «столицы» острова, города Аренсбурга, ныне носящего имя Куресааре, с полсотни километров, да и он скорее представляет собой сонный курортный городок — особенно сейчас, в конце сентября.
Николай вернулся к сарайчику, посмотрел схему. Четыре кружка почти в ровный ряд, крайний левый чуть выше… Да, вот тут они и стояли, он останавливался как раз напротив одного из этих «кружков» — четыре двенадцатидюймовых орудия, огромные дуры на поворотных платформах, с лафетами в несколько человеческих ростов, способные послать полутонный снаряд на расстояние в полтора десятка морских миль…
Он вернулся к машине и поехал обратно — туда же, где стояли обелиски. Недалеко от них, рядом со скамьёй, на столбике был укреплён ещё один заламинированный лист — старая фотография орудия с выстроившимися на верхней площадке офицерами и матросами и немного текста на эстонском языке. Нет даже традиционного английского перевода — это место не относится к категории популярных, туристы сюда забредают довольно редко.
А вот и оно — залитая бетоном площадка, над которой на метр возвышается бетонный же усечённый конус с кругом ржавых дюймовых шпилек поверху — бывшее основание орудия. Николай с разбегу взобрался наверх, прошёл от края до края — метров шесть, а то и больше… Где-то здесь рядом проходила узкоколейка, по которой подвозили боеприпасы — каждый снаряд метр-полтора длиной, такие руками не потаскаешь… На лафетах орудий были кран-балки, позволяющие поднимать снаряды с тележек и закладывать их в казённик орудия… Сейчас, когда прошла почти сотня лет, всё вокруг поменялось — многочисленные кусты скрывали землю, наросло множество невысоких деревьев… Трижды за прошедшее время по этим местам прокатывался огненный вихрь — в 1917-м, в 1941-м и в 1944-м…
Но тогда, осенью семнадцатого…
Ровное поле — и стоящие на нём четыре орудия. Никакого прикрытия, брустверы далеко не везде — их просто не успели построить, батарею создавали в спешном порядке, строили её лихорадочно с осени шестнадцатого по весну семнадцатого года — чтобы прикрыть минные заграждения в Ирбенском проливе, не дать германскому флоту их вытралить…
И это дало результат — до осени семнадцатого года путь в Петроград для германского флота был закрыт. Финский залив, закрытый минными заграждениями и батареями на Наргене и Порккала-Удд, запечатан наглухо, а здесь, с юга, путь стерегла вот эта батарея на мысе Церель… и собранные с бору по сосенке морские силы Рижского залива — два древних броненосца, несколько крейсеров и россыпь эсминцев, против которых Германия выставила почти чудо техники — мощнейшие линкоры, уже выдержавшие испытание британским флотом у Ютланда…
А путь на Петроград под замком. Рига уже захвачена германскими войсками, но в Рижский залив германский флот не войдёт, пока цела двенадцатидюймовая батарея на мысе Церель.
Такие пушки Николай видел. Конечно, не те самые, а похожие. Их осталось три, три орудия на железнодорожных транспортёрах, снятые с линейных кораблей времён первой мировой. Одно — на форте «Красная Горка», второе — в железнодорожном музее на бывшем Варшавском вокзале, третье забралось дальше всех от последнего места службы — в Москву, на Поклонку. Огромный лафет, пробитый заклёпками, многометровый ствол, который у основания не охватить руками, поражали воображение.
Он закрыл глаза. Казалось, мир вокруг провалился в прошлое, и сквозь завывания ветра проскальзывает лязг поворотного круга орудия, стук роликов, идущих по кольцевому погону, закреплённому на этих самых, но ещё не ржавых шпильках…