И вдруг происходит то, чего я не хотел больше всего на всём грёбаном мать его свете.
Вот я прошел к яблоням, а дедушка ругает, что зелёные нельзя есть.
Вот вишню собираю на варенье, а дедушка в своей фирменной кепке и клетчатой рубашке грубым басом хохочет, видя, как я потом это всё перебираю, чтобы бабушка сделала варенье вместе с ней.
А мне было всего пять лет, пять, и я это вспомнил! Будто вчера всё это делал...
Ещё какие-то расплывчатые слова в мой адрес от дедушки долетают до моей души, разбивая на осколки, превращая их в пыль, последние остатки самообладания...
- Ба... - надломленным голосом произнёс я, подбегая к ней крепко обнимая.
- Тише, тише родной... Я уже стара для таких объятий...
Она даже в этой ситуации держится больше, чем я и утешающе гладит по спине, голове, целуя в щеки, лоб, тихо всхлипывая со словами, которых никто не слышит, кроме меня.
- Он хотел тебя увидеть... Очень хотел... Говорил, помру, когда Игорь невесту найдёт...
У меня никаких слов не было уже. Просто стоял в обнимку с бабушкой. Каждый пытался успокоить другого. Мы прошли с ней к подъехавшему «Патриоту». Оттуда вышли... трое из ларца! Двое в чёрном, один в сером, как мой отец, - видимо с участка. Ну, серьёзно! Брюнеты с голубыми глазами, высокие, подтянутые, с прямой спиной. Диму я сразу узнал, по прическе, - как ходил в детстве постриженный по плечо, так и ходит, - и серьёзному взгляду. Серёга спрятал руки в карманы джинсов, опуская глаза, и на выдохе прошел за отцом и братом. Ни у меня, ни у друзей детства слов не было на разговоры. А вот дружеские объятья говорили о многом. Они искренне скучали и переживали.
- Ма, ты вот не могла подождать? – громким шепотом ворчал крестный. - Я же сказал, сейчас приеду.
- Ты два часа назад это говорил, - в тон ответила ему. - Всё. Молчи.
Немного погодя, я отошел с братьями от взрослых. Пусть разговаривают сами. Уже начали подходить те, которых в лицо не знал и не стал смущать. Мы втроем зашли за две яблони. Я спрятал руки в карманы, наклоняя голову к стволу. Гладко-шершавая кора коснулась лба и правого уха. Никто не решался разговаривать. Только взглядами обменивались, как в немом диалоге. Дима стоял напротив меня, точно также, скрестив руки, а Серёга качался на носках туда-сюда и, кажется, только он мог ещё нарушить тишину, но нет... Я увидел Максима. Чёрного туфли. Тёмно-джинсовый брючный костюм. Волосы заплел, как и Дима в короткий хвост на затылке, только у Димы виски не выбриты. Что касаемо Серёги, у того короткий панк...
- А вот вы где, спрятались от меня? - радушно начал друг, здороваясь с каждым из братьев, а меня похлопал по-братски по плечу, и этого было достаточно. - Скоро привезут?
- Вроде сказали к одиннадцати, - ответил Дима, засучив рукав, где засиял браслет от часов. - Без пяти уже. Надо идти.
- Да вон едут уже, - печально подхватил Серёга.
Я громко выдохнул, шагая последним. Ноги не слушались, а руки будто утонули в карманах джинсов, но стоило подойти к тюкам, на которых уже опустили закрытый гроб, у меня в душе всё перевернулось. Застыл, точно увидев перед собой привидение и не знал, как реагировать. Поскольку, я ближе всех к дедушке был, не робея, положил руку поверх его скрещенных кистей. Холодные... в них угасла жизнь ещё до того, как увезли в морг... А ведь когда-то эти руки учили мастерить лук... По моим щекам побежали ледяные дорожки, когда я отошел от гроба, давая родным и близким попрощаться с ним, посидеть рядом. Мне не хотелось находиться здесь. Не хотелось верить в происходящее. Но я стоял на месте, у ног в белых сапогах к которым скоро нужно будет прикоснуться и сказать «прощай». Сердце не слушалось и билось галопом, видя, как мать подходит к гробу, наклоняется к своему же отцу и прижимается лбом к его пальцам... На моей левой руке ощущается ледяной след. На щеках застыли слёзы. Не думал, что способен на такое. Нет, я не рыдал, а молча ревел. Меня кто-то разворачивает к себе, и я по табаку узнаю крёстного. Почему-то сорвался на всхлип, как ребёнок... поджал губы, глубоко дыша.